Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Житинский А.Н.. Снюсь -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  -
и. Упросил спеть. Цыгане мне подпевали. Получилось очень недурно. Солнце садилось. Волга была ти- хая-тихая. И мой голос разносился над Волгой. А после в мою честь был устроен сказочный пир. Осетры на столе были громаднейшие, даже смотреть на них было боязно. Шампанское лилось рекой. Тут я не пела, пели только цыгане. Начали с величания. Я даже прослезилась. Ты меня ревнуешь? Поревнуй, поревнуй меня, милый. Это тебе полезно, это отвлечет тебя от твоих юных поклонниц. Поревнуй меня немножечко. Вчера перед концертом вспомнила, как мы ездили с тобою в Мисхор, и так разволновалась, что плохо спела первые два романса. Но вовремя взяла себя в руки, и публика, как всегда, бушевала. Едва покинула я Астрахань, как там началась эпидемия холеры. Задер- жись я там на недельку... Бог меня хранит, - стало быть, я ему угодна, стало быть, он мною доволен. Но жаль моих астраханских почитателей. За что им такое несчастье? Целую тебя нежно, но и страстно, натурально. Ни одна поклонница тебя так не поцелует. Думай обо мне, обо мне, обо мне! Только обо мне! Верная тебе, любящая тебя К." Спрашиваю матушку, звонил ли кто. Сразу не отвечает, мнется, отводит глаза. " Нет, - говорит, - никто не звонил". Открываю ящик письменного стола, отыскиваю в нем Ксюшину булавку, бе- ру ее осторожно за острый кончик, кладу на ладонь, легонько подкидываю ее и радуюсь, как ребенок, вспышкам бриллианта, напоминающим мне о ново- годней елке. Через четыре месяца я буду встречать с Ксенией новый 1909 год. Впрочем, много всяких событий может произойти за четыре месяца, непредвиденных роковых событий... Вообще, я, кажется, начинаю забываться и к подаркам судьбы отношусь как к чему-то должному, как к чему-то тако- му, чего я вполне достоин. Но достоин ли я? Звонит Хорошо знакомый литератор. - Прочитал твою книжку. Неплохо. Зря ты прибеднялся. Очень неплохо. - А разве... - начинаю я. - Да, да, уже вышла! - перебивает меня Хорошо знакомый. - Уже три дня продается! Беги, покупай. Да побольше бери. Расхватают, после нигде не найдешь. Особенно понравился "Шорох песка". Шедевр! Читал я его в маши- нописном виде и слышал, как ты сам его читаешь, неоднократно. Но отпеча- танный типографским способом он бьет наповал. Слава первопечатнику Ивану Федорову! Что бы мы, сочинители, делали, кабы не он? Ну и Гутенбергу, конечно, тоже низкий поклон. Словом, поздравляю! В первом же книжном магазине я вижу на витрине свою книжицу. С минуту смотрю на обложку затаив дыхание. После выпускаю воздух из легких и об- ращаюсь к продавщице: - У вас найдется сто экземпляров этого сборника стихов? Внимательный, долгий взгляд продавщицы, подозрительное долгое ее мол- чание. - А зачем вам столько? - Видите ли, я обожаю стихи этого поэта и несколько лет с нетерпени- ем, с огромным нетерпением, с прямо-таки жутким нетерпением ждал его третью книгу. И у меня есть много друзей, которые тоже любят стихи этого поэта, а у них есть знакомые, которые тоже... - Вот и прекрасно! - ехидно улыбается продавщица. - Пусть ваши много- численные друзья, а также знакомые ваших друзей, а также знакомые знако- мых ваших друзей, если таковые имеются, приходят в наш магазин и сами покупают эту книжку. У нас не оптовая торговля книгами, а розничная. Бог вас знает, может быть, вы спекулянт? Скупаете дефицитные издания и после торгуете ими на черном рынке! - Вам кажется, что я похож на спекулянта? - Сразу не разберешь. Может, и похожи. - Но неужели эти стихи - дефицитная литература? - А кто знает, вдруг дефицитная? - Вы перестраховщица! Полистайте сборник - разве такое может нра- виться всем? Продавщица послушно листает. - Да, действительно, чушь какая-то! Даже рифмы нет. Так и я напишу. И зачем только издают всякую ерунду, бумагу изводят? Но все равно, сто эк- земпляров я вам не продам. Не имею права. - Тогда позовите, пожалуйста, директора. Появляется директор - хорошо одетый, хорошо причесанный и гладко выб- ритый человек с немножко испуганными глазами. Я спрашиваю его, есть ли какие-нибудь законодательные акты, ограничивающие продажу печатной про- дукции в государственных магазинах. - Законодательных актов нет, - отвечает директор, - но указания име- ются. - Ну, а если книгу покупает сам автор? - Тогда другое дело. - Я и есть автор этой книжки стихов. - А как вы это докажете? - Там есть моя фотография, посмотрите. Директор открывает первую страницу и рассматривает мой портрет. - На фотографии вы в шляпе и вас трудно узнать. Предъявите паспорт! Предъявляю. - Ладно, - сдается наконец директор, - я продам вам пятьдесят экземп- ляров. Больше у нас попросту нет. Продавщица, брезгливо кривя ярко накрашенные губы, долго заворачивает в бумагу мои пятьдесят экземпляров. Потом она так же долго перевязывает пакет бечевкой. - Зачем вы такое пишете? - спрашивает она, поглядев на меня с презре- нием. - Сам не знаю! - отвечаю я вполне чистосердечно. Выходя из магазина, я оглядываюсь. Продавщица не спускает с меня уничтожающего взгляда прищуренных глаз. Звонит Знобишин. - Поздравляю тебя, дружище! Книга на пять с плюсом, на большой палец! Опять ты утер нос всем этим рифмоплетам! Ты уж меня извини, я давеча был не в духе - картину мою забраковали, не приняли на осеннюю выставку. Плохой у нас с тобой получился разговор. Больше всего понравилось "Счастье младенца". Ты, брат, гигант! Звонит Настя. - Надеюсь, ты простишь меня за назойливость, но я купила твой сбор- ник. Ты негодяй, но ты гений. Я тебе тыщу раз говорила и еще раз говорю - ты гений! "Хорошая все же Настя, - думаю. - Я ее бросил, а она все равно звонит и все равно твердит, что я гений. Верная все же Настасья". - С тебя причитается, - продолжает Настя. - Пригласил бы меня ку- да-нибудь посидеть по старой дружбе. "А почему бы и нет? - думаю. - Ксения где-то на Волге объедается осетриной, утопает в цветах и строит глазки каким-то там предводителям дворянства. Отчего же я не могу провести вечер с женщиной, которая меня любит, которая мне предана и которая ни с кем не кокетничает?" - Хорошо, Настасья. Я приглашаю тебя в ресторан. Выбирай любой. Посылаю свою книжку в Воронеж с такой дарственной надписью: "Евграфу Петровичу Обрезкову, моему обаятельному сотрапезнику и отважному секунданту с пожеланием творческих удач и с надеждой на понимание". К книжке прилагаю записку. "Милый Евграф Петрович! Никогда не забуду оказанную Вами услугу. Я оценил Вашу смелость и Ва- ше благородство. Если окажетесь в моем городе, непременно позвоните. Вот Вам телефон - ... Буду счастлив узнать Ваше мнение о стихах. Навеки и целиком Ваш ..." Письмо из Самары. "Милый, я жалею, что запретила тебе писать. С какой радостью я полу- чила бы конверт с моим адресом, написанным твоею рукой! С какой осторож- ностью я бы его разорвала! С каким волнением я бы вытащила из конверта твое письмо, развернула бы его, повертела бы его в руках, подержала бы его на ладони, понюхала бы его; уселась бы поудобнее в кресле и приня- лась читать! Сколько ласковых слов написал бы ты мне! Сколько поцелуев послал бы вместе с клочком бумаги! Самара - город богатый и живописный. Она мне больше нравится, чем Ца- рицын. Но очень боюсь самарских жуликов. Когда выхожу гулять, снимаю с себя все драгоценности. Остаюсь в одних сережках. Не будут же, думаю, отрывать у меня серьги вместе с ушами? Местный полицмейстер приставил ко мне для охраны двух громадных, до зубов вооруженных усачей. Но я все равно побаиваюсь. Вот если бы ты был со мною! Самарские купцы совсем ненормальные. Давеча, после концерта, они нес- ли меня на руках по всему городу до гостиницы. А впереди шли музыканты и играли мелодии моих романсов. Движение на улицах прекратилось. Всюду стоял народ и таращил на меня глаза. Уже устала от волжского раздолья и своих гастролей. Утомляют бесчис- ленные переезды, тесные железнодорожные купе и унылые номера в убогих провинциальных гостиницах. Мне посоветовали заиметь свой собственный ва- гон и разъезжать по Российской империи в доме на колесах. А не купить ли мне, действительно, небольшой вагончик со спаленкой, с будуарчиком, с кухонькой, с комнаткой для прислуги и чистеньким удобным туалетом? Как ты думаешь? Однако холера бежит за мною по пятам - она уже достигла Царицына! Ей, натурально, хочется меня догнать и погубить. Говорят, что жертв довольно много и медицина почти бессильна. А народ волнуется, и еще неизвестно, чем все это кончится. Упаси нас, Господи, от всех этих ужасов! Напиши мне письмо, одно-единственное, но хорошее, очень, очень хоро- шее письмо. В нем еще разочек расскажи мне, как ты меня любишь. Словом, красиво, как это делают поэты, в письменном виде объяснись мне в любви. Начни как-нибудь так: "Впервые я встретил тебя в вагоне пригородного по- езда, который направлялся от станции Токсово в Петербург. Ты сидела ко мне спиной, и лица твоего я не видел. Но я сразу догадался, что это ты..." И так далее. Адрес простой: Нижний Новгород, гостиница "Вена". Когда я доберусь до Нижнего, письмо уже будет ждать меня. Целую тебя сдержанно, чтобы остались силы целовать при встрече. Навсегда твоя К. " Буфет Клуба литераторов. Народу немного. Сезон едва начался. Литера- торы еще нежатся на берегах покинутого мною лазурного моря или сидят в глухих деревнях, пьют самогон и наслаждаются ароматом подлинной Руси. Сижу в уголке, что-то ем, что-то пью, о чем-то думаю, что-то припоми- наю, ни на кого не гляжу, ни с кем не заговариваю - сижу скромно. Ко мне кто-то подходит. Не вижу кто, потому что сижу не подымая глаз. И не хо- чется мне подымать глаза, не хочется мне сейчас никого видеть, и досадно мне, что кто-то подходит. - Салют! - произносит подошедший хриплым, лающим, не предвещающим ни- чего хорошего и, увы, довольно знакомым голосом. Это Просто знакомый ли- тератор. Он вечно торчит в этом буфете. Сначала сидит один. После к ко- му-нибудь подсаживается. Затем к ним присоединяются третий, четвертый, пятый... И так они сидят, пьют, рассказывают анекдоты, и снова пьют, и опять рассказывают анекдоты. А потом кто-нибудь из них идет занимать деньги у буфетчика, и они все сидят и уже очень громко рассказывают не очень пристойные анекдоты, и кто-то затягивает "Виноградную косточку в теплую землю зарою", и буфетчик выходит из-за стойки, чтобы сообщить им, что "у нас не поют", и поющий, устыдясь, замолкает, но вскоре они начи- нают петь хором "В далеких степях Забайкалья", и буфетчик им уже не вы- говаривает, потому что это бесполезно. - Привет! - отвечаю я Просто знакомому, попрежнему на него не глядя, а он садится напротив меня и кладет локти на стол. - Что за дрянь ты лакаешь, старик? У тебя печень или сердце? Или ты не при деньгах? Брось ты жаться! Ты же именинник, триумфатор, миллионер! Третья книга - это не семечки. Ты уже матерый стихотворец. Ты уже мемуа- ры можешь писать, старик. Можешь вспоминать о своих творческих порывах и делиться опытом с литературными щенками. Давай коньячку хлопнем за твою очередную победу! Я встаю, направляюсь к стойке, беру бутылку коньяку и возвращаюсь на место. Просто знакомый наливает коньяк в рюмки. Пьем. Он снова наливает. Пьем. Он опять наливает. Пьем. Он произносит длинный и очень содержа- тельный монолог. - Знаешь, старик, я давно хотел тебе сказать. Ты вроде не дурак и пи- сать умеешь. Но не то ты что-то пишешь, не туда тебя все заносит. Муд- ришь ты, куролесишь, колесом ходишь, на голове стоишь. Хочешь всем уте- реть нос - вот, мол, какой я своеобычный! А зачем тебе это, старик? По- чему ты норовишь всех оттолкнуть и от всех отколоться? Почему ты на всех глядишь свысока? Почему ты никого не признаешь, никого в грош не ста- вишь? Вечно ты в сторонке, вечно сам по себе - ни с кем ты не пьешь, ни с кем ты не дружишь, ни с кем ты даже и поругаться не желаешь. Не скучно ли тебе, старик, одному-то? Не боязно? Не тоскливо? Пред тобою прямая дорога, первоклассное шоссе со всеми указательными знаками, с раздели- тельной полосой и километровыми столбами. Нажми на педали и дуй вперед! Ты же можешь, я знаю. А тебя все тянет на грязные проселки, а ты все трясешься по ухабам, все ищешь чего-то в чащобах и на болотах. Зря! Выпьем еще, старик! Я же тебе друг, я тебя люблю! Честное слово, люблю! И я вижу, как тебе плохо. Тебя почти не печатают, тебя почти не знают, о тебе почти не пишут. У тебя небось и баб-то стоящих нет! Ради чего стра- даешь? А вдруг не выйдет это у тебя, не утрешь ты всем нос, не обставишь ты всех и не прорвешься в дамки? Шансы у тебя, конечно, есть некоторые. Но риск-то, риск-то какой! Я понимаю твой принцип - пан или пропал. Кра- сивый принцип, старик, гордый, благородный принцип. Но страшный, страш- ный он, этот твой принцип! Ведь можешь остаться и без журавля, и без си- ницы. Ведь можешь остаться с носом, старик, со своим собственным носом и больше ни с чем! Нальем еще по одной! Слышал я, что хочешь ты взяться за роман об этой ... о Бронской. - О Брянской, - поправляю я. - Извини, о Брянской. Похвально, похвально, старина. Пора попробовать тебе силенки и в прозе. Вдруг выйдет! Вдруг пойдет у тебя это дело! Вдруг обрушишь ты на нас бесценные шедевры! Пиши, старик, пиши! А кто она была, эта Брянская? Она, кажется, пела? Романсы вроде бы пела цы- ганские? А почему ее позабыли, ты не знаешь? К нашему столику подсаживается третий. - Познакомьтесь! - говорит Просто знакомый. - Мы уже знакомы, - говорю я и удаляюсь. - Ты неисправим, старик! - кричит мне вслед Просто знакомый. - А мо- жет, тебе не стоит браться за роман? А, старик? Я на службе. Сегодня у меня лекция о Древнем Египте, о начале Нового царства, о времени правления великой Хатшепсут. Всякий раз, когда я чи- таю эту лекцию, на меня находит странное волнение. Почему? Царица жила в пятнадцатом веке до нашей эры. Нас разделяют тридцать пять веков. В об- щем, конечно, пустяк, но однако... Волнение немножко мешает мне гово- рить. - Хатшепсут была умна и красива. Она не любила войны. Ее царствование было мирным и счастливым. На Египет никто не нападал, Египту никто не угрожал, Египет благоденствовал. Строились храмы, воздвигались обелиски, вырубались в скалах обширные гробницы, высекались из гранита величест- венные статуи. Искусство процветало. Его цветы были утонченны и женственны, как сама Хатшепсут. Царица послала корабли в страну Пунт. Корабли вернулись и привезли неведомые благовония, невиданные бесценные каменья, неслыханных диковинных животных, а также священные деревья в кадках. Деревья посадили у храма, самого удивительного из всех храмов Египта. Его построил для царицы зодчий Сен-Мут. Он почитал ее, как боги- ню, и любил, как женщину. Вот этот храм. Плоские его террасы подымаются к подножию грандиозных отвесных скал, как бы являясь для них пьедеста- лом. А вот и сама Хатшепсут! Поглядите, какие у нее глаза - они доходят до висков! Поглядите, какой красивый у нее нос - с легкой горбинкой! А какой у нее рот - вы только поглядите! Ее пасынок Тутмос Третий ненави- дел свою мачеху. Он рвался к власти, он мечтал о войнах, он жаждал крови и славы полководца. Когда царица умерла, он повелел разбить все ее ста- туи и стереть ее имя со всех обелисков. Но не все удалось разбить и сте- реть. После лекции меня окружают студенты. - Скажите, пожалуйста, почему она стала властительницей Египта? Ведь по закону трон должен был занять Тутмос? - Это тайна, которую поглотило время. - А правда ли, что Хатшепсут была единственной женщиной-фараоном? - Да, это правда. За три тысячи лет только этой женщине воздавали царские почести, только ей не смели глядеть в глаза, только ее одну боя- лись называть по имени. Позже была еще Клеопатра, но тогда Египет был уже иным. - А гробница ее сохранилась? - Сохранилась. Но останки царицы исчезли бесследно. - А гробница Сен-Мута? - И гробница Сен-Мута найдена, но его мумии в ней не оказалось. - А Хатшепсут умерла молодой? - Да, молодой. Но обстоятельства ее смерти не выяснены. Выйдя из лекционной аудитории, я встречаю Л. - Почему у вас сегодня такое необычное лицо? - спрашивает она с тре- вогой. - Вы здоровы? - Не вполне, - признаюсь я. - Когда я читаю одну из лекций о Древнем Египте, мне почему-то всегда нездоровится. - А, понимаю! - улыбается Л. - Это ваша божественная Хатшепсут! Вы смешной. Влюбились в покойницу. А кругом столько живых красавиц! ...Ночью мне снится Древний Египет. Сон яркий, четкий, цветной. Он запоминается целиком, со всеми подробностями. Я бос. Идти трудно. Ноги по щиколотку утопают в мелком песке. Он еще негорячий - солнце едва взошло и круглой оранжевой дыней лежит на кромке пустыни. Предо мною движется длинный синий треугольник моей тени. Своим острием он устремлен на Запад. Там, впереди, на западе, розовеет гряда невысоких гор. Останавливаюсь. В пяти шагах от меня у самого края тени лежит желтовато-серый диск размером с тарелку для супа. Делаю шаг впе- ред. Диск подпрыгивает и, распрямившись, как пружина, превращается в по- лутораметровую змею. Подняв голову, змея смотрит на меня. В ее маленьких желтых глазках угроза и решимость. Ее хвост, извиваясь, зарывается в пе- сок. Из ее полуоткрытого рта высовывается красный, раздвоенный на конце, трепещущий язычок. "Это не желтопузик, а кое-что похуже!" - думаю я и, отскочив в сторону, бросаюсь бежать. Но бежать еще труднее, чем идти, и вскоре я снова перехожу на шаг. Горы приближаются. Перед ними появляется зеленая полоса. Она становится все шире, и я уже замечаю, что это не од- на, а две зеленых полосы, разделенных третьей, цвета дымчатого хрусталя. Хрусталь мерцает под светло-голубым, огромным и пустым небом. Тень моя укорачивается. Солнце уже припекает спину и икры ног. Взобравшись на песчаный холм, я гляжу на широкую реку, которая спокойно течет между низкими зелеными берегами и пропадает в бесконечности на юге и на севе- ре. Горы уже близко. У их подножия виднеется какое-то невысокое ступен- чатое строение со множеством колонн. Упав на колени, я склоняю голову перед великой рекой, которая по воле богов тысячелетьями орошает своими прохладными водами раскаленный песок пустыни. Откуда-то оттуда, из Ну- бии, из таинственных южных стран, где живут черные люди и где нет горо- дов и храмов, откуда-то оттуда, из беспредельности, все текут и текут эти благодатные воды, дарящие жизнь рыбам и птицам, крокодилам и бегемо- там, землепашцам и воинам, всемогущим жрецам и самому Богу, живущему среди людей, имя которого не смеет произносить ни один смертный. У моих ног на берегу реки лежит большой город. Плоские крыши прячутся среди пальм. Слева, невдалеке, возвышаются освещенные утренним солнцем массив- ные пилоны храма. Сбегаю с холма и иду по узкой затененной улочке между глухими, лишенными окон, глиняными стенами. Тощая пятнистая кошка нето- ропливо переходит дорогу. Навстречу мне шагает смуглый почти голый чело- век в короткой белой юбочке на бедрах. Он гонит перед собою красную ко- рову, пошлепывая ее тонким прутиком по костлявому заду. У коровы на шее медный колокольчик. Он мелодично позвякивает. За коровой на дороге оста- ются широкие зеленоватые лепешки. Улица кончается, и я вижу священную дорогу сфинксов, уходящую к пилонам храма. По краям дороги, за сфинкса- ми, толпится народ. Бегу вдоль дороги к храму. Мелькают отполированные до блеска крупы гранитных чудовищ. Что-то больно колет мою ногу. Сажусь на камень и вытаскиваю из подо

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования