Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Иешохуа А.Б.. Нескончаемое безмолвие поэта -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  -
АВРААМ Б. ИЕХОШУА НЕСКОНЧАЕМОЕ БЕЗМОЛВИЕ ПОЭТА Рассказ Вчера он снова явился страшно поздно и, зайдя в дом, не соблагово- лил вести себя чуточку тише. Точно мой сон - дело пустяковое. Долго отдавалась эхом его тяжелая поступь в пустой квартире, в коридоре го- рели все лампы, а он все рылся и рылся в бумагах. Наконец, угомонился. Меня снова потянуло в сон. А тут еще дождь. Вот уже три недели небеса безжалостно поливают нас, потоки воды стачивают стекла. Где он шляется по ночам? Я знаю. Однажды мне удалось выследить его. Но в эту же секунду мой старый приятель, закоренелый прозаик, появился из-за угла и схватил меня за пуговицу. Он тем временем улизнул. Из-за дождей весь приморский берег превратился в сплошное болото, покрытое мокрым песком. Тель-Авив в сезон дождей - без водостоков, без просветов - весь в озерах. И море вдали, в тумане, грязное, бурлящее, будто и оно откатилось от гигантского города, сделалось плоским фоном. Еще нет пяти, а окна уже сереют. Что же было? Он явился ко мне во сне, я видел его отчетливо, у самой кромки прибоя; за пазухой он пря- тал каких-то темных птиц, прижимал их к себе. Меня поразила его улыб- ка. Он стоял передо мной, глядел мне прямо в глаза, слегка улыбаясь. Из его комнаты раздается тихое похрапывание. Я знаю, мне уже не удастся уснуть. Не сегодня завтра снова отплывает корабль, и, похоже, я наконец-то окажусь на нем. Мои муки, в конце концов, кончатся. В этом-то я уверен. Мне только нужно вести себя достойно до последней минуты, минуты прощания. Это вопрос лишь нескольких десятков часов. Хотя я не вижу его сейчас, я знаю: он спит без задних ног, рука на сердце, глаза закрыты, рот разинут, дыхание отчетливое. Но прежде мне следует его описать, бегло обрисовать его внешность. Я вправе сделать это, его облик, как мне кажется, успел обрести устой- чивые черты, хотя ему еще не исполнилось и семнадцати. Я давно воспри- нимаю его как нечто неизменное, как человека, который не изменится ни- когда. Что-то неуловимое, какая-то агрессивность натуры, способной все се- бе подчинить. Квадратный череп, грубые, расплывчатые черты туповатого лица. Юношеские прыщи, вызревшие на лбу и лопнувшие на щеках. Чернень- кое углубление ямочки на подбородке. Жирные волосы. Очки. Мне прекрасно известно, и я заявляю об этом сразу: окружающие счи- тают его придурком. Таково общее мнение, его разделяют и мои дочери. Я прочел много специальной литературы на эту тему, и клянусь вам: это не что иное, как несчастный случай. И вообще, он ни капельки на меня не похож, нас не связывает ничего, кроме тончайшей ниточки взаимного не- доброжелательства. Мне он не внушает страха, повторяю: это - погранич- ное состояние. Он балансирует на грани. Доказательство - его глаза. Лишь мне и лишь иногда удается заглянуть ему прямо в глаза. И я говорю вам: иногда (правда, признаюсь, не часто) что-то вспыхивает в его гла- зах, некое темное и неистребимое животное начало. И не только глаза. И тем не менее... Он мой поздний ребенок. Он родился незапланированно, по ошибке, это было такое чудо, будь оно проклято, ведь мы оба, я и его мать, стояли тогда уже на пороге старости. Я отчетливо помню дни, предшествовавшие его рождению. Весна была мягкой, довольно затяжной, необыкновенно ласковой. И я, поэт, уже из- давший пять сборников стихов, решил бросить писать. Это было шагом ре- шительным, совершенно осознанным и бесповоротным, продиктованным пол- ным отчаянием. Дело в том, что той весной я признался сам себе: мне пора замолчать. Я не слышал мелодии. Ближайшие друзья взялись мучить меня, доводить до отчаяния, наго- нять на меня страх. Все отвергать. Стихи молодых поэтов совершенно за- путали меня, я, как паук, барахтался в паутине строчек, пытался имити- ровать их стиль, чтобы быть ближе к современности, но из этих попыток ничего не вышло, разве что самое плохое из когда-либо написанного мной. Я твердо сказал себе: "Отныне я молчу..." Ну и что? А ничего, только что из-за этого молчания нарушился старый добрый порядок. Быва- ло, мы укладывались в постель рано, а иногда ночь напролет проводили в переполненных кафе за пустыми спорами, на сборищах престарелых худож- ников, так пекущихся о славе на пороге смерти. Та чудная весна тянулась, полная легких ароматов, утопающая в цве- тах. А я слонялся по городу, впадая то в панику, то в отчаяние, будто осужденный на казнь. Напрасно я старался напиться. Заявлял публично о своем молчании, отметал саму возможность существования поэзии, поте- шался над машинами, строчащими стихи, много хохотал, болтал, исповедо- вался. А по ночам писал письма в редакции газет по всяким пустым пово- дам (общественный транспорт и т.д.), и стиль мой мельчал, постепенно, но неуклонно. И вдруг неожиданная беременность. Этот позор. Мы обнару- жили это в самом начале лета. Сперва мы подолгу гуляли, затем начали прятаться в доме, в конце концов стали извиняться: сначала перед доче- рями, которые с ужасом глядели на престарелую мать, раздувающуюся у них на глазах, затем перед дальними родственниками, которые приходили поглядеть на новорожденное существо. (Роды пришлись на середину зимы, на пасмурный, промозглый день. Га- зон перед нашим домом был покрыт инеем.) Теперь мы были заточены в доме вместе с младенцем. (Дочки ради него палец о палец не ударили, они все время старались куда-нибудь убе- жать.) Так хотелось сказать друг другу: какое это чудо - рождение! Но не хватало энтузиазма, решительно не хватало. Опять невыносимое ночное бдение, меж колыханием теней деревьев на стенах, меж тяжелых мокрых пеленок, развешанных на веревке, протянутой через всю квартиру. Все вызывало тоску. Мы попались, как куропатки. Потомок подрастал. Медленно, незаметно, с трудом. Он отставал в фи- зическом развитии, походил на дистрофика. Теперь, заглядывая в прош- лое, я вижу его этаким птенцом серой птицы, потихоньку оперившимся в своей крохотной кроватке рядом с моей. Лишь на третьем году его жизни у нас зародилось подозрение. Запо- дозрил не я, а дочери. Его движения были замедленными, он противно мямлил, рос увальнем, и дочери заявили: он слабоумный. Наши друзья внимательно вглядывались в его лицо, пытаясь обратить наше внимание на явные признаки того, о чем мы не осмеливались говорить вслух. Я плохо помню этот период его жизни. Я был занят болезнями его ма- тери. После поздних родов она быстро чахла и угасала. Нам ничего не оставалось, как наблюдать, как она отдаляется от нас, уходит все даль- ше в пустыню, бредет в одиночестве среди безлюдных, безжизненных хол- мов, исчезает в призрачном свете, уходит от нас во тьму. Изо дня в день перемены становились все заметней. Когда она умерла, ребенку было уже шесть лет. Увалень, не испытыва- ющий ни к кому из нас ни малейшей привязанности, погруженный лишь в себя, при этом вовсе не из породы мечтателей, отнюдь не мечтатель. Всегда нервный, всегда беспокойный. Если я гладил его по голове, он весь дрожал. Мне хотелось сказать с жалостью: сиротка! Но язык не поворачивался. Исчезновение матери не произвело на него никакого впечатления, хотя мы, по моему недомыслию, и потащили его на похороны. Он ни разу не спросил о ней, будто понял, что она исчезла навсегда. А через несколь- ко месяцев после ее смерти пропали вдруг все ее фотографии, и когда мы вдруг обнаружили это, нам и в голову не пришло спросить у него. Когда мы, наконец, спросили, было уже поздно. В сумерках он повел нас к мес- ту захоронения; в углу сада под развесистым деревом в старой яме, где гасили известь, завернутые в старую тряпку лежали обрывки фотографий. Долго он стоял под деревом и что-то бормотал нам, сверкая своими бегающими глазками. Несмотря на это, ничего так и не прояснилось... Но впервые у нас раскрылись глаза, и мы увидели перед собой маленькое человеческое су- щество. Я не сдержался и ударил его, первый раз в жизни. Я крепко схватил его за плечо и наотмашь ударил по лицу. Потом его били дочери (зачем они били его?). Он не понял. И с недоуменным лицом сносил тумаки. Потом заплакал и повалился на землю. Мы подняли его и потащили в дом. Впервые я обнаружил, что ребенок прекрасно ориентируется в доме, знает все его углы. Фотографии матери он собрал из старых альбомов, залез в пожелтевшие конверты. Даже в саду он отыскал укрытие, о кото- ром я понятия не имел. Мы живем в этом доме уже двадцать лет, этот сад долгими бессонными ночами я обошел вдоль и поперек тысячу раз. Но ни- когда не видел эту старую яму для гашения извести, серую, неприметную, с объеденными известью краями. Были ли это первые явные симптомы? И по сей день не знаю. Ни я, ни дочери не могли найти случившемуся никакого объяснения. Мы боялись лишь скандала и позора. Деть его было некуда, и мы, по крайней мере, хотели его хоть как-то спрятать. Поймите же, дочери были еще не замужем... В сентябре я отвел его в школу на окраине города; в первую неделю я пораньше уходил с работы, чтоб встречать его у ворот школы. Я боялся, как бы дети не стали изде- ваться над ним. Он тяжело шагает рядом со мной, его ладонь в моей руке, ясное сен- тябрьское небо, полдень. Новый ранец плотно прилегает к спине, макушка надежно упрятана под шапочку, рот приоткрыт. Я слышу его дыхание, его глаза глядят на мир без интереса, просто так глядят, благо, что откры- ты. Знакомые приподымают шляпы, подходят к нему, пожимают мне руку, треплют его по щеке, берут его маленькую ладонь, пожимают ее. Просят улыбнуться. Тяжелый взгляд, который он бросает на них, способен приг- воздить к месту. Идиот, законченный идиот. Через неделю я предоставил ему возможность самому возвращаться до- мой. Мои опасения были напрасны. Не потребовалось никаких усилий, что- бы изолировать его, он был изолирован изначально. В том же году дочери вышли замуж. Обе в один день, поспешно, будто их подгоняли, будто их выталкивали, будто они стремились побыстрее уй- ти из дому - они ведь были еще очень молоды. Целый год до этого в доме была кутерьма. Недели не проходило без увеселений, больших или скромных. Дочери слезно умоляли меня спрятать его куда-нибудь, и я, по слабости своей, соглашался. Я слонялся с ним по улицам и полям, бродил по берегу моря. Мы гуляли молча. Глядели на закат, на первые звезды; то есть я гля- дел, а он стоял рядом неподвижно, уставившись в землю. Но когда полили дожди и поля превратились в болота, мы вынуждены были оставаться дома. Женихи слонялись по комнатам, с ними их приятели и приятели их прияте- лей, - словом, дым коромыслом. Вначале мы прятали его в комнатке для прислуги, но когда у него начиналась бессонница, мы отправляли его на кухню. Он сидел там в пижаме и глядел на входящих и выходящих, затем его научили вытирать посуду. Сперва ему доверяли только чайные ложки, потом стали давать и ножи. Потихоньку он перебрался в гостиную, в самый вертеп. Сначала в ка- честве разносчика тарелок со сладостями или с солеными хрустящими па- лочками, затем стал наливать рюмки и подавать зажженные спички куриль- щикам. Поначалу гостей шокировал его вид. При его появлении наступало неловкое молчание. Этакий сладостный ужас. Одного из женихов прямо сдуло с кресла, он забился в угол у темного окна, нашел там себе убе- жище. В тишине, повисшей в комнате, слышалось только учащенное дыхание ребенка; преисполненный серьезной торжественности, он обносил гостей сладостями. Никто не отказывался взять конфетку или соленую палочку. Со временем к нему стали привыкать. Дочери, смягчившись, смирились с его присутствием. Его мелкие услуги стали потребностью. В поздний ночной час, когда всеми овладевает сонливость, он один был свеж, не обуреваем никакими мыслями, лицо светилось новым светом. Кто-нибудь из подвыпивших гостей вдруг проявлял к нему интерес, притягивал его к се- бе, обнимал и заводил с ним долгий разговор. Ребенок не шевелился в чужих объятиях, его взгляд ничего не выражал. Затем он шел и очищал пепельницы. В конце лета того года мы остались вдвоем. Обе дочери в одночасье одним прекрасным августовским днем сыграли свадьбу. Вечером, под синим бездонным небом в нашем саду был установлен огромный свадебный балда- хин. Высохшие колючки путались, шуршали под ногами многочисленных дру- зей, собравшихся на торжество. Я почему-то безумно волновался. Что-то во мне надорвалось. Я со всеми лез обниматься, целоваться, непрестанно пускал слезу. Ребенка не было. Кто-то, возможно, один из женихов, по- заботился о том, чтобы удалить его. Лишь поздним вечером его привезли обратно. В тот момент, когда я висел на шее последнего из уходящих мо- их приятелей, я вдруг заметил его. Он сидел за одним из длинных сто- лов, выставленных в саду, одет он был буднично, только на шею ему по- вязали красный галстук. В руке у него - огромный кусок торта, на коле- нях - грязная салфетка. Он жевал с полным безразличием, глаза уставле- ны на желтую луну, запутавшуюся в ветвях над ним. Я подкрался к нему и легонько погладил по макушке. Он смешался, ку- сок торта выпал из его руки. "Эта луна... Что ни говори, красивая луна...", - сказал я. Он снова уставился на луну, будто увидел ее впервые. Так началась наша совместная жизнь в опустевшем доме, по углам которого валялись флаконы от всякой косметики и рваные носовые платки. Я - умолкнувший поэт, и он - слабоумный ребенок, совершенно одинокий. Да, из-за одиночества он и привязался ко мне. Теперь я прекрасно понимаю это. Нечего и говорить, что в школе он был одинок. В первую же неделю его посадили на последнюю парту, на галерку, именно там ему бы- ло место в полном отдалении от однокашников. Учителя сразу же сочли его неисправимым. В его табелях было написано: оценки не ставятся. И небрежная под- пись закорючка внизу листа. По сей день я не понимаю, как его перево- дили из класса в класс. Хотя он регулярно оставался на второй год, ему все же позволяли медленно, но верно продвигаться вперед. Боюсь, что учителя делали это из жалости ко мне. Возможно, некоторые из них люби- ли мои старые стихи. Я обычно избегал их. И они старались избегать меня. Я их не обвиняю. На родительские собрания, на которые все-таки надо было ходить, я являлся самым последним, когда здание школы погружается во тьму и из- мученные, обессиленные учителя устало откидываются на спинки стульев в опустевших классах, похожих на поля давних кровавых битв, под голыми лампочками, свисающими с потолка. Тогда-то я и появлялся в дверях. Вид моей седой гривы (я так и не состриг ее) заставлял уходить последних засидевшихся родителей, молодых отцов или матерей. Учителя поднимали на меня глаза и, натянуто улыбаясь, протягивали мне вялые руки. Я усаживался перед ними. Что они могли сообщить мне нового? Дошло до того, что они забывали, кто же я такой. "Чей вы отец?" Я называл фамилию, и сердце в груди у меня сжима- лось. Они рылись в бумагах, извлекали его чистенький табель, подпирали головы ладонями, прищуривали глаза и строго спрашивали: "До каких пор?" То есть до каких пор его будут держать, ведь он безнадежен. Я молчал. Они сердились. Возможно, темнота на улице усиливала их нетерпение. Они настоятельно требовали, чтоб я избавил их от него. Но куда я его дену? Сие им не известно. Куда-нибудь в другое место. Может быть, его следует определить в специнтернат... Но постепенно их гнев утихает. Они признают, что он безобиден. Он им вовсе не мешает. Напротив, он всегда сосредоточен, слушает внима- тельно. Смотрит прямо в глаза учителю. Кажется даже, что он пытается выполнять домашние задания. Я мну шляпу, она превращается в комок в моих руках. Украдкой огля- дываю классную комнату, пол которой усеян шелухой от семечек, обрывка- ми бумаги, карандашными огрызками. На доске нарисовано что-то стран- ное. К глазам подступают слезы. Короче, я обещаю всячески помогать сы- ну. Каждый вечер с ним заниматься. Говоря откровенно, он не что иное, как ребенок в пограничном состоянии. Но дома, вечером, меня охватывает отчаяние. Я часами просиживаю с ним за раскрытой книгой и ничего не могу добиться. Он сидит рядом со мной как вкопанный, не шелохнется, мои слова расплываются, как масло по воде. Когда я, наконец, оставляю его в покое, он идет в свою комна- ту и с полчаса просиживает за уроками. Потом он захлопывает тетради, складывает их в портфель, а портфель запирает. Иногда по утрам, когда он еще спит, я залезаю в его портфель и ро- юсь в тетрадях. Я поражаюсь ответам, которые он дает, они и отдаленно не напоминают правильные, меня охватывает ужас при виде примеров по арифметике: вместо цифр - причудливые закорючки, разбросанные по тет- радному листу, полное отсутствие здравого смысла. Но я молчу. Я его не трогаю. С меня достаточно того, что он каждое утро встает и тихонько уходит в школу, чтобы сидеть там весь день на последней парте. О том, как он проводит свои дни в школе, он ничего мне не рассказы- вал. Да я и не спрашивал. Он молча уходил и молча возвращался. Было время, кажется, на пятом или на шестом году учебы, когда соученики принялись было издеваться над ним. Его будто внезапно заметили, взяли на прицел и принялись лупить. Ребята из его класса и из соседних щипа- ли его на переменах, словно желая удостовериться, что он действительно существует, что он из плоти и крови, что он не призрак. Несмотря на это, он регулярно ходил в школу, да и я на этом настаивал. Через нес- колько недель издевательства прекратились. Его снова оставили в покое. Однажды он пришел из школы взволнованный. Пальцы были перепачканы мелом. Я решил было, что его вызвали к доске, но он ответил отрица- тельно. Вечером он взял и рассказал мне, что его назначили дежурным по классу. Прошло несколько дней. Я спросил его, все ли еще он дежурный. Он ответил утвердительно. Прошло несколько недель, он продолжал дежурить. Я спросил, нравится ли ему это, не трудно ли ему. Он был вполне дово- лен. Его глаза засверкали. Выражение лица стало более осмысленным. Ут- ром в его портфеле я обнаружил, кроме тетрадей с непонятными письмена- ми, кусочки мела и две тряпки. Мне кажется, что он оставался бессменным дежурным по классу вплоть до последнего дня своей учебы. У него установились тесные отношения с заведующим хозяйством. Они как-то подружились. Иногда тот зазывал его к себе, в свою комнату, и поил чаем. Трудно представить, о чем они го- ворили, получалась ли у них хоть какая-то беседа. Как бы то ни было, между ними наладилась связь. Однажды летним вечером я случайно оказался возле школы, и что-то толкнуло меня зайти, чтобы поговорить с заведующим. Так как ворота бы- ли закрыты, я проник на территорию школы через дырку в заборе. Я сло- нялся по темным пустым коридорам, пока не набрел на помещение под лестницей. Спустился на две-три ступеньки ниже и увидел того, кого ис- кал. Он сидел на скамье, подобрав ноги, почти в полной темноте. Это был человечек низенького роста, усердно чистивший медный таз, который дер- жал на коленях. Сняв шляпу, я вошел в комнатушку и пробормотал имя своего ребенка. Он не сдвинулся с места. Не похоже было, что он удивлен. Он словно ожидал, что я зайду к нему как-нибудь вечером. Он обернулся ко мне и вдруг, не издав ни звука, широко заулыбался. Его лицо так и расплылось в улыбке. Я сказал ему: - Вы знаете моего сына? - Он утвердительно покачал головой, все еще широко улыбаясь. Руки его продолжали неустанно драить медный таз, ле- жавший у него на коленях. Я спросил: - Ну, как он? Хороший парень... - Улыбка его застыла. Руки опусти- лись. Он

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору