▌ыхъЄЁюээр  сшсышюЄхър
┴шсышюЄхър .юЁу.єр
╧юшёъ яю ёрщЄє
╒єфюцхёЄтхээр  ышЄхЁрЄєЁр
   ─Ёрьр
      . ╨рёёърч√ 20-ї уюфют Ёрчэ√ї ртЄюЁют -
╤ЄЁрэшЎ√: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  - 116  - 117  - 118  -
119  - 120  - 121  - 122  - 123  - 124  - 125  - 126  - 127  - 128  - 129  - 130  - 131  - 132  - 133  - 134  - 135  -
136  - 137  - 138  - 139  -
ивал, захватил ли мистер бумажник. От полустанка они пошли мимо дач, лесной просекой, вышли на пустыри, в поле, за которым был лес. Мистер Смит шел впереди, высокий, в черном пальто, в кэпи. Было немного прохладно, и у обоих были подняты воротни- ки. Уже совсем стемнело. Шли они без дороги, и когда подходили к лесу, Емельян Емельянович выстрелил сзади, из револьвера, в затылок Роберту Смиту. - Через час после убийства Емельян Емельянович был на квартире мистера Смита, в Москве, где спрашивал, дома ли мистер Смит? - и оставил ему записку, в которой сожалел о неудавшейся поездке. --------------- Через два дня агенты русского уголовного розыска арестовали граждани- на Разина, он был увезен. Через месяц на суде, где судили бандитов, Ра- зин говорил в последнем своем слове: - Я прошу меня расстрелять. Я все равно мертв. Я убил человека, пото- му что он был богат, а я не мог - физически, органически не мог видеть стоптанных ботинок жены. Я, должно быть, болен: вес мир, все, русская революция, отовсюду, от столов, из-под нар, из волчка на меня глядит черный кружок дула ружья, тысячи, миллионы, миллиарды дул - на меня, отовсюду. Я все равно мертв. - Гражданин Разин был расстрелян. - --------------- - - Фиты из русской абевеги - нет, не может быть. Есть абевеги без фиты. Емельян Емельянович Разин - был и мистером Смитом - но и ижицы - нет. Я кончаю повесть. Богомать. Я, Пильняк, помню день, выпавший мне написания этой повести, весной, в России, в Коломне, у Николы на Посадьях, - и помню мои мысли в тот день. Сейчас я думаю о том, что эти мысли мои не историчны, неверны: это ключ, отпирающий романтику в истории, позволивший мне крикнуть: - Место - места действия нет. Россия, Европа, мир, братство. - - Герои - героев нет. Россия, Европа, мир, вера, безверие, культура, метели, грозы, образ Богоматери. - - 1) К соседям приехал из голодной стороны, - год тому назад она назы- валась хлебородной, - дворник. На Пасху он ходил в валенках, и ноги у него были, как у опоенной лошади. Дворник был, как дворник: был очень молчалив, сидел как подобает на лавочке около дома и грелся на солнце, вместо того, чтобы подметать улицу. Никто на него, само-собою, не обра- щал внимания, только сосед раза два жаловался, что он темнеет, когда ви- дит хлеб, мяса не ест совершенно, а картошки с'едает количество неверо- ятное. - И вот он, дворник, третьего дня - завыл, и вчера его отвезли в сумасшедший дом: дворник пришел, здесь у нас, в какое-то нормальное, че- ловеческое состояние и вспомнил, рассказал, что он - с'ел - там, в хле- бородной - свою жену. Вот и все. Это голод. О голоде говорить нечестно, бесстыдно, нехорошо. Голод - есть: го-лод, ужас, мерзость. Тот, кто пьет и жрет в свое удовольствие: конеч- но, участник, собутыльник, состольник того дворника, коий с'ел свою же- ну. Вся Россия вместе с голодной голодает, вся Россия стянула свои чаш- ники, чтоб не ныло брюхо: недаром в России вместе с людоедством - эпопея поэм нарождения нового, чертовщин, метелей, гроз, - в этих амплитудах та свеча Яблочкова, от которой рябит глаза миру. 2) Но в те дни я думал не об этом. - Вот о чем. - Двести лет назад император Петр I-ый, в дни, когда запад, северо-за- пад, Украйна щетинились штыками шведов, на Донщине бунтовали казаки, в Заволжьи - калмыки, на Поволжьи - татары, - когда по России шли голод, смута и смерть, - когда на-двое кололась Россия, - когда на русских, мордовских, татарских, калмыцких костях бутился Санкт-Питер-Бурх - в ободранной нищей, вшивой России (Россия много уже столетий вшива и ни- ща), в Парадизе своем - дал указ император Петр I-ый, чтоб брали с церк- вей колокола и лили б из тех колоколов пушки, дабы бить ими - и шведов, и разруху, и темень Российскую. - Как ни ужасен был пьяный император Петр, - дни Петровской эпохи оста- нутся в истории русской поэмой, - и глава этой поэмы о том, как перели- вались колокола на пушки (колокола церковные, старых, многовековых, со слюдяными оконцами, с колокольнями, как шатры царей, - на пушки, чтоб развеивать смуту, муть и голод в России) - хорошая глава русской исто- рии, как поэма. - И вот теперь, шестой уже год, вновь колется Россия на-двое. Знаю, Россия уйдет отсюда новой: я ведь вот видел того дворни- ка, который с'ел свою жену, он не мог не сойти с ума, но мне не страшно это, - я видел иное, я мерил иным масштабом. Новая горит свеча Яблочко- ва, от которой рябит в глазах, - шестой уже год. Знаю: все живое, как земля веснами, умирая, обновляется вновь и вновь. 3) Вот, вчера, третьего дня, неделю, месяц назад - и неделю и месяц вперед - по России - по Российской Федеративной Советской Республике - от Балтики до Тихого Океана, от Белого моря до Черного, до Персии, до Алтая - творится глава истории, мне - как петровские колокола. - Утром ко мне пришел Смоленский и сказал, что в мужском монастыре сегодня соби- рают серебро, золото, жемчуга и прочие драгоценности, чтоб менять их на хлеб голодным. Мы пошли. - - В старенькой церкви, вросшей в землю, с гулкими - днем - плитами пола и с ладонным запахом - строго - днем в дневном свете и без богослужения, - за окнами буйствовал весенний день, - здесь был строгий холодок, ос- тавшийся от ночи. Мне - живописцу, - - художнику - жить от дать до дать, от образа, к образу. - В иконостасе, у церковных врат, уже века, в по- темневших серебряных ризах хранился образ богоматери и видны были лишь лицо и руки и лицо ребенка на коленях. Все остальное было скрыто сереб- ром: к серебру оправы я привык, к тому, и серебро залито воском и на сгибах чуть позеленело. - - И это серебро с иконы сняли и этот образ богоматери без риз мне, отринувше- муся от бога, предстал иным, разительным, необычайным, в темных складках платья ожившей матери господней. Матерь божья предстала не в парче се- ребряной, засаленная воском, а в нищем одеянии. Образ был написан много, сотен лет назад; образ богоматери создала Русь, душа народа, те безымян- ные иконописцы, которые раскиданы по Суздалям: богомать - мать и защит- ница всех рождающих и скорбящих. Мне - художнику - богомать, конечно только символ. - ...А за монастырем, за монастырскими стенами, под кремлевским обрывом текла разлившаяся Москва-река и шли поля с крестами сельских колоколен. И был весенний буйный день, как века, как Русь. Образ богоматери - в темной церкви - звено и ключ поэмы. - В сумерки ко мне пришел сосед, ку- рил, и, между прочих разговоров, он сказал, что дворник в сумасшедшем доме - повесился. - - А ночью пришла первая в тот год гроза, гремела, рокотала, полыхала молониями, обдувала ветрами, терпкими запахами первых полевых цветов. Я сидел - следил за грозой - на паперти у Николы, - у Николы - на-Посадьях, где некогда венчался и молился перед Куликовым по- лем Дмитрий Донской. - Была воробьиная ночь. Гроза была благословенна. - - А ночью мне приснился сон. Я видел метель, мутный рассвет, Домберг, - то, как под Домбергом, толпой оборванцев шли наши эмигранты - за Кат- ринталь, в лес к взморью, - шли из бараков - пилить дрова, валить лес, чтобы есть впроголодь своим трудом: эти изгои. И там в лесу трудился, обливаясь потом, Лоллий Кронидов, протопоп Аввакум, Серафим Саровский, - во имя центростремительных сил. Была страшная метель. Мутное, красное вставало солнце из России. - - - Ну, конечно: - все это неверно, неисторично, все это только ключ отпирающий роман- тику в истории. - - Я, Пильняк, кончаю повесть. - - И идут: июль, август, сентябрь - годы - - Конец. ... И где-то, за полярным кругом, в льдах, в ночи на пол-года бодрствует мистер Эдгар Смит. Льды выше мачт. И ночью и днем, ибо нет дней, на небе, над льдами горит северное сияние, вспыхивают, бегут, взрываются синие, зеленоватые, белые столбы беззвучного огня. Льды, как горы, направо, налево, на восток, на запад (и восток, и запад, и север, и юг смешаны здесь) на сотни верст одни льды. Здесь мертво, здесь нет жизни. Здесь северный полюс. - Уже много месяцев судно не встречало ни одного живого существа, - последний раз видели самоедов и среди них русского ссыльного, сосланного и закинутого сюда еще императорской властью, - этот русский ничего не знал о русской революции. Уже много месяцев, как Эдгар Смит ничего не знает о том, что делается в мире, и телеграфист с погибшего радио, ставший журналистом, спит двадцать часов в сутки, в бездельи, ибо вся жизнь стала. - Но жизнь капитана Эдгара Смита идет по строжайшему английскому регламенту: так же, как в Англии, в семь обед, - и безразлично, в семь дня или ночи, ибо все время ночи и нельзя спать, как телеграфист. Перед обедом приходит Стюарт, говорит ме- ню и спрашивает о винах. Все судно промерзло, сплошная льдышка. После обеда, после сигары, Эдгар Смит поднимается на палубу, в полярный мороз: над головой безмолвствует, горит северное сияние, выкидываясь с земного шара в межпланетное пространство. Мистер Смит гуляет по палубе. Он бодр. - До утреннего завтрака в четверть первого, перед сном в постели, мистер Смит думает, вспоминает: все уже прочитано. Капитан Смит редко уже дума- ет о Европе, о революциях и войнах. Он часто вспоминает о детстве и мно- го думает - о женщине: он знает, что в немногом, что отпущено человеку на тот недлинный его путь, который вечность ограничивает рождением и смертью, - самое прекрасное, самое необыкновенное, что надо боготворить, - величайшая тайна - женщина, любовница, мать: изредка он вспоминает ту страшную, осклизлую ночь, когда его брат Роберт застал его с мистрис Елисавет; - он знает, что единственное в мире - чистота. Все же иногда он думает не о человеке, а о человечестве, и ему кажется, что в этой не- разрешимой коллизии нельзя жертвовать человеком, и единственные револю- ции истинны, - это те, где здравствует дух. - Мир капитана Смита ограни- чен: вчера на собаках у ехали матросы, взбунтовавшись, в надежде пробраться на юг, на Новую Землю, - капитан Смит знает, что они погибнут. - Приходит Стюарт, говорит об обеде. Капитан заказывает коньяку не больше, чем следует. - Сигара после обеда дымна и медленна. - И там на палубе безмолвствует мороз, воздух так редок и холоден, что трудно дышать, и горит, горит в абсолютном безмолвии сияние, выкидывая земную энергию в межпланетную пустоту. Коломна, Никола-на-Посадьях. Бор. ПИЛЬНЯК ЗАВОЛОЧЬЕ "Уже Pearl отмечает постоянно наблюдающуюся при работе с Decapoda ко- сость кривых, объясняющуюся тем, что при промерах не различается возраст экземпляров. Этим обстоятельством несомненно объясняется и пораболичес- кая регрессия. Необходимо особенно подчеркнуть, что мы наблюдаем здесь явление прогрессирующего с возрастом деформизма". В. В. Алпатов, "Decapoda Белого, Баренцова и Карского морей". "Полундра!" - значит по-поморски - "берегись!". Даль. Словарь. [Пустая страница] Посвящается О. С. Щербиновской. ...На острове Великобритания, в Лондоне был туман и часы на башнях, на углах, в офисах доходили к пяти. И в пять после бизнеса потекла из Сити человеческая волна. Великая война отсмертельствовала, из средневе- ковых закоулков Сити, где здравствовали до войны и священнодействовали в домах за датами 1547, 1494 только черные цилиндры, сюртуки и зонтики му- жчин, черная толпа могильщиков, - теперь потекла пестрая толпа брезенто- вых пальто, серых шляп и женщин-тэписток, розовых шляпок, шерстяных юбок, чулок, как гусиные ноги, разноцветных зонтиков. Туман двигался вместе с толпой, туман останавливался в закоулках, где у церквей на тро- туарах калеки рисовали корабли, горы, ледники, чтобы им кинули пенни на хлеб. И через четверть часа Сити опустел, потому что толпа - или прова- лилась лифтами под землю и подземными дорогами ее кинуло во все концы Лондона и предместий, - или вползла на хребты слоноподобных автобусов, или водяными жучками Ройсов и Фордов юркнула в переулки туманов. Сити остался безлюдьем отсчитывать свои века. Из Битлей-хауза на Моорга- те-стрит, из дома, где за окнами были церквенка и церковный двор с пуш- ками, отобранными с немецкого миноносца, а в нижнем этаже до сих пор от пятнадцатого века сохранилась масонская комната, - вышла девушка (или женщина?) - не английского типа, но одетая англичанкой, с кэзом и зонтом в руках, она была смуглолица, и непокорно выбивались из-под розовой шля- пки черные волосы, и непокорно - в туман - смотрели ее черные глаза; у англичанок огромные, без подъема ступни, - у нее была маленькая ножка, и оранжевого цвета чулки не делали ее ног похожими на гусиные, - но шла она, не как англичанка, ссутулясь. У Бэнка, где нельзя перейти площадь за суматохой тысячи экипажей и прорыты для пешеходов коридоры под зем- лей, - лабиринтом подземелий она подошла к лифту подземной дороги и гос- тино-подобный лифт пропел сцеплениями проводов на восемь этажей вниз, и там к перрону из кафельной трубы, толкая перед собой ветер, примчал по- езд. Разом отомкнулись двери, разом свистнули кондуктора, разом размину- лись люди, - и поезд блестящей змеей ушел в черную трубу подземелья. В вагонах - разом - лэди и джентльмены развернули вечерние выпуски газет, - и она тоже открыла газету. У Британского музея - на Бритиш-музэум-сте- шен - лифт ее выкинул на улицу, и за углом стала серая, облезшая в дож- дях, громада веков Британского музея, но музей остался не при чем. Деву- шка пошла в книжную лавку, где в окне выставлено письмо Диккенса, там она купила на английском языке книги об Арктических странах, о Земле Франца Иосифа, о Шпицбергене, там она задержалась недолго. И тут же ря- дом она зашла в другую книжную лавку - Н.С. Макаровой; там говорили по-русски, девушка заговорила по-русски; в задней комнате, на складе, на столе и на тюках книг сидели русские, один князь и он же профессор Кингс-колледжа, один актер и два писателя из Союза Социалистических Рес- публик, бывшей России; они весело говорили и пили шабли, как отрезвляю- щее; Наталья Сергеевна Макарова сказала: "Познакомьтесь, - мисс Франсис Эрмстет". Девушка и здесь была недолго, она молчала, она купила русские газеты, поклонилась, по-английски не подала руки и вышла за стеклянную дверь, в сумерки, туман и человеческую лаву. Наталья Сергеевна сказала ей вслед, когда она вышла за дверь: - "Странная девушка!.. Отец ее анг- личанин, мать итальянка, она родилась и жила все время в России, ее отец был наездником, она кончила в Петербурге гимназию и курсы. Она всегда молчит и она собирается обратно в Россию". А девушка долго шла пешком, вышла на Стрэнд, к Трафалгер-скверу, к Вестминстерскому аббатству, - шла мимо веков и мимо цветочных повозок на углах улиц. Темзы уже не было ви- дно во мраке и тумане, но был час прилива, шли ощупью корабли и кричали сирены. У Чаринкросса мисс Эрмстет спустилась в андерграунд и под зем- лей, под Темзой, поезд ее помчал на Клэпхэм-роад, в пригород, в переулки с заводскими трубами и с перебивающими друг друга, фыркающими динамо ма- стерских. Там, в переулке, на своем третьем этаже в своей комнате девуш- ка неурочно стала читать газеты. В полночь заходил отец и сказал: - "Я все думаю, когда же напишет твой профессор? - Какие замечательные лошади были на петербургских бегах, какие лошади!.. Какие были лошади, если бы ты знала!" - В полночь она открывала решетчатое, однорамное, как во всех английских домах, окно, - рядом во дворе фыкало динамо маленькой фабрич- ки и в комнату облаком пополз коричневый туман. Она решила, что завтра город замрет в тумане, не понадобится итти в оффис, - можно было не спе- шить. Она растопила камин, переоделась на ночь, белье на ней было - по-английски - шерстяное. В халатике она ходила мыться, и долго потом лежала в кровати с книгой о Земле Франца-Иосифа, руки ее были смуглы и девически-худощавы: Земля Франца-Иосифа была в ее руках. - Где-то рядом на башне часы пробили три, и закашлял отец, не мог откашляться. - - И в этот же день на острове Новая Земля в Северном Ледовитом океане из Белушей губы должно было уйти в Европу, в Россию судно "Мурманск". Это было последнее судно, случайно зашедшая экспедиция, и новый корабль должен был притти сюда только через год, новым летом. Дни равноденствия уже проходили. Были сумерки, туман мешался с метелью, на земле лежал снег, а с моря ползли льды. Горы были за облаками. Команда на вельботах возила с берега пресную воду. Гидрографическая экспедиция шла от солнца в двенадцать часов ночи, от берегов Земли Франца-Иосифа, куда не пустили ее льды; она заходила под 79°30' сев. широты, чтобы взять там остатки экспедиции Кремнева; на Маточкином Шаре она оставила радио-станцию: че- рез неделю она должна была в Архангельске оставить страшное одиночество льдов, тысячемильных пространств, мест, где не может жить человек, - че- рез десять дней должна была быть Москва, революция, дело, жены, семьи; экспедиция была закончена. "Мурманск" еще утром отгудел первым гудком, матросы спешили с водой. - На всей Новой Земле жили - только - двадцать две семьи самоедов. Самоеды, ошалевшие от спирта, просочившегося на бе- рег с судна, бестолково плавали на своих елах от берега к пароходу. На- чальник экспедиции, который был помыслами уже в Москве, писал экспедици- онное донесение. Каюта начальника экспедиции была на спардеке, горело электричество, начальник сидел за столом, а на пороге сидел самоедин, напившийся с утра, теперь трезвевший и клянчавший спирта, предлагавший за спирт все, - песцовую шкурку, жену, елу, малицу. Начальник молчал. Когда самоедину надоедало повторять одни и те же слова о спирте, он на- чинал петь, по получасу одно и то же: Начальник сидит, сидит, Хмурый, хмурый - - Начальник обдумывал, какими словами написать в донесении о том, как север бьет человека: - - - - на радио-станции Х, в полярных снегах, в полугодовой ночи, в по- лярных сияниях, зимовали пять человек, отрезанных тысячами верст от ми- ра; они устроили экспедиции обед, начальник радио-станции положил себе в суп соли, - и тогда студент-практикант, проживший год с начальником, закричал: - "Вы положили себе соли, соли! Вы положили столько, что нельзя есть супа! Вылейте его! Иначе я не могу!" - начальник сказал, что соли он положил в суп себе и положил соли так, как он любил; студент кричал: - "Я не могу видеть, вылейте суп! я требую!" - студент заплакал, как ребенок, бросил салфетку и ложку, убежал и проплакал весь день. Пя- теро, они все перехворали цынгой; они не выходили из дома, потому что каждый боялся, что другой его подстрелит, и они сидели по углам и спали с винтовками, - они, из углов, уговаривались итти из дому без оружия, когда метелями срывало антенны и всем пятерым надо было выходить на ра- боту; все пятеро были сумасшедшими. - - "Мурманск" снял в самоедском становище на Новой Земле уполномо- ченного от Островного Хозяйства: это был здоровый, молодой, культурный человек; он прожил год с самоедами: и он сошел с ума: он бросил курить - и запретил курить всему самоедскому становищу, - он прогнал от себя жену и запретил самоедам принимать ее, и она замерзла в снегу в горах, когда пешком пошла (собак он не дал ей) искать права и спасения за сто верст к соседним самоедским чумам; он запретил самоедам петь песни и родить де- тей; когда "Мурманск" пришел к бухту, он стал стрелять с берега, и ни одна самоедская ела не пошла навстречу кораблю; команда с корабля пошла на вельботе к берегу, - он заявил, что не разрешает здесь высаживаться, ему показали рейсовую путевку

╤ЄЁрэшЎ√: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  - 116  - 117  - 118  -
119  - 120  - 121  - 122  - 123  - 124  - 125  - 126  - 127  - 128  - 129  - 130  - 131  - 132  - 133  - 134  - 135  -
136  - 137  - 138  - 139  -


┬ёх ъэшуш эр фрээюь ёрщЄх,  ты ■Єё  ёюсёЄтхээюёЄ№■ хую єтрцрхь√ї ртЄюЁют ш яЁхфэрчэрўхэ√ шёъы■ўшЄхы№эю фы  ючэръюьшЄхы№э√ї Ўхыхщ. ╧ЁюёьрЄЁштр  шыш ёърўштр  ъэшує, ┬√ юс чєхЄхё№ т Єхўхэшш ёєЄюъ єфрышЄ№ хх. ┼ёыш т√ цхырхЄх ўЄюс яЁюшчтхфхэшх с√ыю єфрыхэю яш°шЄх рфьшэшЄЁрЄюЁє