Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детективы. Боевики. Триллеры
   Криминал
      Шаламов Варлам. Очерки преступного мира -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -
и силу. Воры "законные" грозили новообращенным "сукам" смертью и не хотели отличать их от кадровых "сук". Тогда несколько старых воров, поцеловавших "сучье" железо, воров, которым стыд не давал покоя и кормил их злобу, сделали еще один удивительный ход. Объявлен был третий воровской закон. На этот раз для разработки "идейной" платформы у блатных третьего закона не хватило теоретических сил. Они не руководились ничем, кроме злобы, и не выдвигали никаких лозунгов, кроме лозунга мести и кровавой вражды к "сукам" и к ворам - в равной мере. Они приступили к физическому уничтожению тех и других. В эту группу поначалу вошло так неожиданно много уркаганов, что начальству пришлось и для них выделить отдельный прииск. Ряд новых убийств, вовсе непредвиденных начальством, привел в большое смущение умы лагерных работников. Блатари третьей группы получили выразительное название "беспредельщины". "Беспредельщину" зовут также "махновцами" - афоризм Нестора Махно времен гражданской войны о своем отношении к красным и белым хорошо известен в блатном мире. Стали рождаться новые и новые группы, принимавшие самые различные названия, например, "Красные шапочки". Лагерное начальство сбилось с ног, обеспечивая всем этим группам отдельные помещения. В дальнейшем выяснилось, что "беспредельщины" не так много. Воры действуют всегда в компании - одинокий блатарь невозможен. Публичность кутежей, "правилок" в воровском подполье нужна и большим, и малым ворам. Нужно принадлежать к какому-то миру, искать и находить там помощь, дружбу, совместное дело. "Беспредельщина", по существу, трагична. В "сучьей" войне она имела не много сторонников и была ярким явлением психологического порядка, вызывая к себе интерес именно с этой стороны. "Беспредельщине" пришлось испытать и много особых унижений. Дело в том, что по приказу охраняемые конвоем камеры пересылок были двух видов: для воров "в законе" и воров-"сук". "Беспредельщикам" же приходилось выпрашивать у начальства место, долго объяснять, ютиться где-нибудь в уголках, среди фраеров, которые относились к ним без всякой симпатии. Почти всегда "беспредельщики" были одиночными путешественниками. Вору-"беспредельщику" приходилось обращаться с просьбой к начальству, воры и "суки" требовали "своего". Так, один из таких "беспредельщиков" после выписки из больницы трое суток (до отправки) провел под караульной вышкой - там было всего безопасней, - в лагере же его могли убить, и он отказался войти в зону. Первый год казалось, что перевес будет за "суками". Энергичные действия их главарей, воровские трупы на всех пересылках, разрешение направлять "сук" на те прииски, куда раньше направлять их не рисковали, - все это были признаки "сучьего" преимущества в "войне". Вербовка "сук" путем обряда целования ножа приобрела широкую известность. Магаданская пересылка была прочно занята "суками". Кончалась зима, и блатные "в законе" жадно ждали начала навигации. Первый пароход должен был решить их судьбу. Что он привезет - жизнь или смерть? С пароходом прибыли первые сотни правоверных блатарей с материка. Среди них не было "сук"! "Суки" магаданской пересылки быстро этапировались в "свое" Западное управление. Получив подкрепление, воры снова ожили, и кровавая борьба вспыхнула с новой силой. В дальнейшем из года в год воровские кадры пополнялись приезжими, завезенными с материка ворами. "Сучьи" же кадры размножались известным способом целования ножа. Будущее по-прежнему было неопределенным. В 1951 году Иван Чайка - один из самых "авторитетных" представителей воровского закона того времени и тех мест - назначен был в этап после месячного лечения в центральной больнице для заключенных. Чайка был вовсе не болен. Начальнику санчасти прииска, где Чайка был "прописан", пригрозили расправой, если он не отправит Чайку в больницу на отдых, и обещали дать два костюма, если он Чайку отправит. Начальник санчасти отправил Чайку. Больничные анализы не содержали ничего угрожающего здоровью Чайки, но с заведующим терапевтическим отделением уже успели поговорить. Чайка лежал в больнице целый месяц и согласился выписаться. Но при отправке с больничной пересылки вызванный по списку нарядчиком Чайка спросил - куда идет этап? Нарядчик захотел подшутить над Чайкой и назвал один из приисков Западного управления, куда "законных" воров не отправляли. Через десять минут Чайка сказался больным и попросил вызвать начальника пересылки. Пришел начальник и врач. Чайка положил ладонь левой руки на стол, растопырив пальцы, и ножом, который был у него в другой руке, несколько раз ударил по собственной кисти. Всякий раз нож проходил до дерева, и Чайка резким рывком выдергивал его обратно. Все это было делом минуты-двух. Чайка объяснил испуганному начальству, что он - вор и знает свои права. Он должен ехать в воровское, Северное управление. На запад же, на смерть, он не поедет, лучше потеряет руку. Начальник, изрядно перетрусивший, едва разобрался в этой истории, - ведь Чайку отправляли именно туда, куда он хотел. Так, по милости нарядчика, месячный отдых Чайки в больнице был немного испорчен. Если бы он не спросил нарядчика о месте назначения этапа - все обошлось бы благополучно. Центральная больница для заключенных на тысячу с лишним коек, гордость колымской медицины, была расположена на территории Северного управления. Естественно, что воры считали ее своей районной больницей, а отнюдь не центральной. Руководство больницы долгое время пыталось встать "над схваткой" и делало вид, что лечит больных из всех управлений. Это было не вполне так, ибо воры считали Северное управление своей цитаделью и настаивали на своих особых правах на всей его территории. Воры добивались, чтобы "сук" не лечили в этой больнице, где были условия лечения много лучше, чем где-либо, а главное - центральная больница имела право "актировки" инвалидов для вывоза на материк. "Добивались" они этого не заявлениями, не жалобами, не просьбами, а ножами. Несколько убийств на глазах у начальника больницы, и тот присмирел и понял, где его настоящее место в столь тонких вопросах. Недолго пыталась больница удержаться на чисто врачебных позициях. Когда больному его сосед втыкает ночью нож в живот - это действует весьма убедительно, как бы ни заявляло начальство о том, что ему нет дела до "гражданской войны" среди уголовного мира. Упорство руководства больницы вначале и заверения в безопасности обманули некоторых "сук". Они соглашались на леченье, предлагавшееся им на местах (на местах любой врач соглашался "оформить" медицинские документы, лишь бы прииск избавился хоть на время от уголовщины); конвой привозил их в больницу, но не дальше приемного покоя. Здесь, разузнав обстановку, они требовали немедленной отправки обратно. В большинстве случаев их увозил тот же конвой. Был случай, когда начальник конвоя, получив отказ в приеме, подбросил в канаву около больницы связку личных дел и, оставив больных, пытался на своей машине вместе с конвоирами скрыться. Машина с конвоем уже успела сделать километров сорок, когда ее нагнали на другой машине бойцы и офицеры охраны больницы с винтовками и револьверами со взведенными курками. Беглецов под конвоем вернули к больнице, вручили им людей и дела и распрощались с ними. Единственный раз четыре "суки" - крупных уркагана - отважились на ночевку в стенах больницы. Они забаррикадировали дверь отведенной им отдельной больничной палаты и дежурили у дверей по очереди с обнаженными ножами. Наутро они отправлены были обратно. Это был единственный случай, когда оружие было открыто внесено в больницу - начальство старалось не видеть ножей в руках у "сук". Обычно же оружие отбиралось в приемном покое, это делалось очень просто - больных раздевали догола и выводили в следующее помещение для врачебного осмотра. После каждого этапа на полу и за спинками скамеек оставались брошенные пики и ножи. Разматывались даже бинты повязок, снимался гипс с переломов, ибо ножи прибинтовывались к телу, скрывались под повязками. Чем дальше, тем реже приезжали "суки" в центральную больницу - практически воры уже выиграли спор с начальством. Наивный начальник, начитавшийся Шейнина и Макаренко, втайне, а то и открыто восхищенный "романтическим" миром уголовщины ("Вы знаете, это крупный вор" - это говорилось таким тоном, что можно было подумать, что речь идет о каком-нибудь академике, открывшем тайну атомного ядра), возомнил себя знатоком блатных обычаев. Он слыхал о Красном Кресте, о воровском отношении к врачам, и сознание своего личного общения с ворами приятно щекотало его тщеславие. Ему говорили, что Красный Крест, то есть медицина, ее работники, и в первую очередь врачи, находятся на особом положении в глазах блатного мира. Они - неприкосновенны, "экстерриториальны" для воровских операций. Больше того, врачей в лагере уголовники охраняют от всех несчастий. На эту нехитрую, грубую лесть попалось и попадается много людей. И каждый вор и каждый врач в лагере умеют рассказывать старую-престарую сказку о том, как обокраденному врачу воры вернули часы (чемодан, костюм, брегет), лишь только узнали, что обокраденный - врач. Это - вариация "Брегета Эррио". В ходу и история о голодном враче, которого сытые воры кормили в тюрьме (из передач, отобранных ворами у других жителей тюремной камеры). Существует несколько подобных классических сюжетов, которые, как шахматные дебюты, рассказываются по определенным правилам... В чем тут правда, в чем тут дело? Дело тут в холодном, строгом и подлом расчете блатарей. А правда в том, что единственным защитником заключенного в лагере (и вора в том числе) является врач. Не начальник, не штатный КВЧ - культработник, а только врач оказывает повседневную и реальную помощь арестанту. Врач может положить в больницу. Врач может дать отдохнуть день-другой - это очень важное дело. Врач может отправить куда-либо в другое место или не отправить - при всяком таком передвижении требуется санкция врача. Врач может направить на легкую работу, снизить "трудовую категорию" - в этой важнейшей жизненной области врач почти вовсе бесконтролен, и уж во всяком случае не местный начальник ему судья. Врач следит за питанием заключенных, и если не принимает сам участия в разбазаривании этого питания, то очень хорошо. Он может выписать паек получше. Велики права и обязанности врача. И как бы ни был плох врач - все равно именно он - моральная сила в лагере. Иметь влияние на врача - это гораздо важнее, чем держать "на крючке" начальника или подкупать работника КВЧ. Врачей подкупают очень умело, запугивают осторожно, им, вероятно, возвращают и краденые вещи. Впрочем, живых примеров этому нет. Скорее на лагерных врачах - не исключая и вольнонаемных - можно видеть даренные ворами костюмы или хорошие "шкары". Блатной мир в хороших отношениях с врачом до тех пор, пока врач (или другой медработник) выполняет все требования этой наглой банды, требования, растущие по мере того, как врач все глубже запутывается в своих, казалось бы, невинных связях с блатарями. А ведь больные люди, измученные старики должны умирать на нарах, потому что их места в больнице занимают здоровые отдыхающие блатари. И если врач отказывается выполнять требования уголовщины, с ним поступают вовсе не как с представителем Красного Креста. Молодой москвич, приисковый врач Суровой отказался категорически выполнить требования блатных об отправке в центральную больницу на отдых трех блатарей. На следующий вечер он был убит во время приема - пятьдесят две ножевых раны насчитал на его трупе патологоанатом. Пожилой врач - женщина Шицель на женском прииске отказалась дать освобождение от работы какой-то блатарке. На следующий день врачиха была зарублена топором. Собственная санитарка санчасти привела приговор в исполнение. Суровой был молод, честен и горяч. Когда его убили, на его должность был назначен доктор Крапивницкий - опытный начальник санчастей штрафных приисков, вольнонаемный врач, видавший виды. Доктор Крапивницкий просто объявил, что лечить не будет, не будет и осматривать. Необходимые медикаменты будут выдаваться ежедневно через бойцов охраны. Зона наглухо запирается, и выпускать из нее будут только мертвых. Еще два с лишним года после назначения на этот прииск доктор Крапивницкий продолжал там находиться в полном здравии. Закрытая зона, окруженная пулеметами, отрезанная от всего остального мира, жила своей собственной страшной жизнью. Мрачная фантазия уголовников соорудила здесь среди бела дня форменные суды, с заседаниями, с обвинительными речами и свидетельскими показаниями. Посреди лагеря воры, сломав нары, воздвигли виселицу и на этой виселице повесили двоих "разоблаченных" "сук". Все это делалось не ночью, а белым днем, на глазах начальства. Другая зона этого прииска считалась рабочей. Оттуда воры пониже чином ходили на работу. Прииск этот после размещения там уголовщины потерял, конечно, свое производственное значение. Влияние соседней, нерабочей зоны чувствовалось там всегда. Именно из рабочих бараков в больницу был привезен старик - бытовичок, не уголовник. Он, как рассказывали приехавшие с ним блатари, "непочтительно разговаривал с Васечкой!". "Васечка" был молодой блатарь из потомственных воров, стало быть, из вожаков. Старик был вдвое старше этого "Васечки". Обиженный тоном старика ("еще огрызается"), Васечка велел достать кусок бикфордова шнура с капсюлем. Капсюль вложили в ладони старика, связали обе его кисти друг с другом - протестовать он не посмел - и подожгли шнур. У старика были оторваны обе кисти. Так дорого обошелся ему непочтительный разговор с "Васечкой". "Сучья" война продолжалась. Само собой случилось то, чего некоторые умные и опытные начальники боялись больше всего. Поднаторев в кровавых расправах - а смертной казни не было в те времена для лагерных убийц, - и "суки", и блатные стали применять ножи по любому поводу, вовсе не имеющему отношения к "сучьей" войне. Показалось, что повар налил супу мало или жидко, - повару в бок запускается кинжал, и повар отдает богу душу. Врач не освободил от работы - и врачу на шею заматывают полотенце и душат его... Заведующий хирургическим отделением центральной больницы укорил видного блатаря в том, что воры убивают врачей и забыли о Красном Кресте. Как, дескать, земля не расступится под их ногами? Блатарям чрезвычайно импонирует обращение к ним начальства по таким... "теоретическим вопросам". Блатарь ответил, ломаясь и выворачивая слова с непередаваемым блатарским акцентом: "Закон зизни, доктор. Разные бывают полозения. В одном слуцае - так, а в другом - соверсенно инаце. Зизнь меняется". Наш блатарь был неплохим диалектиком. Это был обозленный блатарь. Случилось так, что, находясь в изоляторе и желая попасть в больницу, он засыпал себе глаза истертым в порошок чернильным карандашом. Выпустить-то его из изолятора выпустили, но квалифицированную врачебную помощь он получил слишком поздно - он ослеп навеки. Но слепота не мешала ему участвовать в обсуждении всех вопросов блатной жизни, давать советы, выносить авторитетные и обязательные суждения. Как сэр Виллиамс из "Рокамболя", слепой блатарь по-прежнему жил полной преступной жизнью. В расследованиях по "сучьим" делам достаточно было его обвинительного вердикта. Спокон веку в блатном мире "сукой" назывался изменник воровскому делу, вор, передавшийся на сторону уголовного розыска. В "сучьей" войне дело шло о другом - о новом воровском законе. Все же за рыцарями нового ордена укрепилось оскорбительное название "сук". У лагерного начальства (кроме первых месяцев этой "сучьей" войны) "суки" не пользовались любовью. Начальство предпочитало иметь дело с блатарями старого покроя, которые были понятней, проще. "Сучья" война отвечала темной и сильной воровской потребности - сладострастного убийства, утолению жажды крови. "Сучья" война была слепком с событий, свидетелями которых блатари были ряд лет. Эпизоды настоящей войны отразились, как в кривом зеркале, в событиях уголовной жизни. Захватывающая дух реальность кровавых событий чрезвычайно увлекала вожаков. Даже простая карманная кража ценой в три месяца тюрьмы или квартирный "скок" совершаются при неком "творческом подъеме". Им сопутствует ни с чем не сравнимое, как говорят блатари, духовное напряжение высшего порядка, благодетельная вибрация нервов, когда вор чувствует, что он - живет. Во сколько же раз острее, садистически острее ощущение убийства, пролитой крови; то, что противник - такой же вор, - еще усиливает остроту переживаний. Присущее блатному миру чувство театральности находит выход в этом огромном многолетнем кровавом спектакле. Здесь все - настоящее и все - игра, страшная, смертельная игра. Как у Гейне: "Мясом будет точно мясо, Кровью будет кровь людская". Блатари играют, подражая политике и войне. Блатные вожаки оккупировали города, высылали отряды разведки, перерезали коммуникации противника, осуждали и вешали изменников. Все было и реальностью, и игрой, кровавой игрой. История уголовщины, насчитывающая много тысячелетий, знает много примеров кровавой борьбы бандитских шаек между собой - за зоны грабежа, за господство в преступном мире. Однако многие особенности "сучьей" войны делают ее событием, единственным в своем роде. 1959 АПОЛЛОН СРЕДИ БЛАТНЫХ Блатари не любят стихов. Стихам нечего делать в этом чересчур реальном мире. Каким сокровенным потребностям, эстетическим запросам воровской души должна отвечать поэзия? Какие требования блатарей должна поэзия удовлетворять? Кое-что об этом знал Есенин, многое угадал. Однако даже самые грамотные блатари чуждаются стихов - чтение рифмованных строк кажется им стыдной забавой, дурачеством, которое обидно своей непонятностью. Пушкин и Лермонтов - излишне сложные поэты для любого человека, впервые в жизни встречающегося со стихами. Пушкин и Лермонтов требуют определенной подготовки, определенного эстетического уровня. Приобщать к поэзии Пушкиным нельзя, как нельзя и Лермонтовым, Тютчевым, Баратынским. Однако в русской классической поэзии есть два автора, чьи стихи эстетически действуют на неподготовленного слушателя, и воспитание любви к поэзии, понимание поэзии надо начинать именно с этих авторов. Это, конечно, Некрасов и особенно Алексей Толстой. "Василий Шибанов" и "Железная дорога" - самые "надежные" стихотворения в этом смысле. Проверено это мной многократно. Но ни "Железная дорога", ни "Василий Шибанов" не производили на блатарей никакого впечатления. Было видно, что они следят лишь за фабулой вещи, предпочли бы прозаический ее пересказ или хоть "Князя Серебряного" А. К. Толстого. Точно так же беллетристическое описание пейзажа в любом читанном вслух романе ничего не говорило душе слушателей-блатарей, и было видно желание дождаться поскорей описания действия, движения, на худой конец, диалога. Конечно, блатарь, как ни

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования