Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Кожевников Вадим. Лирика -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  -
Василий Кожевников (с. Русский Турек, Кировская обл.) Лирика "Libri legendi" (что в вольном переводе Стругацких означает "книги, которые не могут не быть прочитаны, жаждут прочтения") Михаил Леонидович Анчаров как мой любимый автор, или Одно не очень предвзятое мнение с прологом и эпилогом, а приложение отдельно Пролог ...Давайте попробуем Думать сами, Давайте вступим В двадцатый век. Слушай, двадцатый, Мне некуда деться, Ты поешь У меня в крови. И я принимаю Твое наследство По праву моей Безнадежной любви! Дай мне в дорогу, Что с возу упало - Вой электрички, Огонь во мгле. Стихотворцев много, Поэтов мало. А так все отлично На нашей земле. Прости мне, век Танцевальные ритмы. Что сердцу любо, За то держись. Поэты - слуги Одной молитвы. Мы традиционны, Как мода жить. Это "Песня про радость", автор которой - Анчаров. Точнее - это первоначальные строфы песни, которая частично вошла в повесть "Этот синий апрель...", автор которой - Анчаров. Которую я прочел когда-то, и которую совсем недавно мне удалось перечесть (к слову сказать, не без помощи членов клуба), Я всю жизнь был книгочеем, во всяком случае, сколько себя помню. Я есть книгочей сейчас, и очень. Я буду, намерен быть книгочеем и далее - до... в общем, надеюсь быть им довольно долго. Но это неважно... (Хотя, если поразмыслить, все, что происходит когда-нибудь, происходит для чего-то...) Очень коротко хочу рассказать, как это начиналось. А начиналось оно, книгочейство, добрых три десятка лет назад, если не еще раньше. И первое, что сохранила моя память, было бессмертное стихотворение для младшего дошкольного возраста: - Где обедал, воробей? - В зоопарке у зверей... И еще: - Отчего бежит вода с этого младенца? - Я недавно из пруда, дайте полотенце! И еще, и так далее, в общем: - Эй, не стойте слишком близко! Я тигренок, а не киска. Замечательная была книжка! Правда, память почему-то сохранила в основном картинки, а автора я затрудняюсь назвать даже сейчас, хотя кажется, что Михалков. Но это мелочи. Неизгладимый след (это уже несколько позднее) оставила в моем сознании книга "Абхазские сказки", объемная, мудрая, перечитанная не раз и не два. Параллельно с этой вспоминается еще одна книжка - "Урфин Джюс и его деревянные солдаты" - с иллюстрациями художника Владимирского. Чуть позднее этого были "Туманность Андромеды" и "Баркентина с именем звезды", прочитанная в "Уральском следопыте". Надо ли говорить, что и эти вещи не однажды перечитывались. И еще был Анчаров. Небольшого формата томик с легким, в одну ниточку, женским профилем на черной обложке. "Теория невероятности" - так называлась книга. И оказалась она не просто интересной, а еще и необычной. Причем с первых строк до самого конца: _"Этой весной у меня наступила пора любви. Я совсем юный. Мне сорок лет." - "До свидания, друг. До встречи на холсте. Ведь творчество - это всегда воспоминание о будущем"._ Мне страшно понравилось. Потому что я был уже почти старшеклассником и начинал догадываться: если книга берет за душу, значит - хорошая книга. Нет - нет. А чем сильнее берет - тем она лучше. Эта - брала. Конечно, я не мог не перечесть ее. И перечитывал... едва ли не каждый год. Однако понять, что такое Анчаров, суждено мне было только лет через десять, когда появилась неожиданная возможность посещать читальный зал "герценки" - очень солидной областной библиотеки в г.Кирове, где я прочел все произведения Михаила Леонидовича, какие только отыскались - сначала в картотеке, потом в наличии. Разумеется, не без радости и восхищения. С тех пор интерес к его творчеству уже не ослабевал. Скорее - наоборот. Сейчас, думаю, он гораздо сильнее, чем был тогда. И глубже. А ослабеть ему не дано. Впрочем, мое отношение к этому автору сегодня уже значительно больше, чем просто интерес... Но об этом несколько позже - где-нибудь в эпилоге. А пока - несколько слов о жизни и творчестве, из жизни и творчества, из различных источников, и даже, если можно так выразиться, из собственной головы. Пустыри на рассвете. Пустыри, пустыри... Снова ласковый ветер, Как школьник. Ты послушай, весна, Этот медленный ритм. Уходить - это вовсе Не больно. Это только смешно - Уходить на заре Когда пляшет судьба На асфальте, И зелень свиданий, И на каждом дворе Весна разминает Пальцы. И поднимет весна Марсианскую лапу. Крик ночных тормозов - Это крик лебедей. Это синий апрель Потихоньку заплакал Наблюдая апрельские Шутки людей. Наш рассвет был попозже, Чем звон бубенцов, И пораньше, Чем пламя ракеты. Мы не племя детей И не племя отцов, Мы - цветы Середины столетья. Мы цвели на растоптанных Площадях, Пили ржавую воду из кранов. Что имели, дарили, Себя не щадя. Мы не поздно пришли и не рано. Мешок за плечами, Сигаретный дымок И гитары Особой настройки. Мы почти не встречали Целых домов - Мы руины встречали И стройки. Нас ласкала в пути Ледяная земля, Но мы, Забывая про годы, Проползали на брюхе По минным полям, Для весны прорубая Проходы... Мы ломали бетон И кричали стихи, И скрывали Боль от ушибов. Мы прощали со стоном Чужие грехи, А себе не прощали Ошибок! Дожидались рассвета У милых дверей И лепили богов Из гипса. Мы саперы столетья! Слышишь взрыв на заре? Это кто-то из наших Ошибся... Это залпы черемух И залпы мортир. Это лупит апрель По кюветам. Это зов богородиц, Это бремя квартир, Это ветер листает газету. Небо в землю упало. Большая вода Отмывает пятна Несчастья. На развалинах старых Цветут города - Непорочные, Словно зачатье... Эта "Большая апрельская баллада" пусть будет чем-то вроде эпиграфа. Михаил Леонидович Анчаров... Его уже нет среди живых. 11 июля 1990 года - почти середина лета - безжалостная старуха, которую чаще зовут Смертью, посетила Поэта. Она пришла не в гости... Урна с прахом захоронена в колумбарии Нового Донского кладбища в Москве. Он ушел из жизни с достоинством и скромно. Без заслуженных почестей. Впрочем, как и жил - без должного, на мой взгляд, внимания и признания тех, для кого он, собственно, и творил. Всю жизнь. Пробуя себя в песнях и стихах, живописи и графике, драматургии и прозе. Вероятно, как это принято в российской практике, все впереди... А возможно, он сам так хотел. _"Я пел, закрыв глаза, потому что избегал популярности: она - западня. Начинаешь работать на публику, боясь, однажды заглянув ей в глаза, прочесть разочарование. Я вглядывался в единственное зеркало на свете, которое заслуживает этого, - зеркало работы"._ И все-таки лично мне сие кажется несправедливым: едва ли не все знают о том же Высоцком (и, бесспорно, заслужившем свою славу, и также любимом мною, и, по-какому-то стечению обстоятельств оставившем этот мир тоже почти в середине лета, любимого моего времени года), наверное, все знают, но очень немногие, почти никто - об Анчарове. А ведь никто иной, как Владимир Семенович, шутил когда-то: "Я вышел из МАЗа". Это песня о водителе "МАЗа", которую - было и такое - исполнял когда-то Высоцкий. А перед исполнением говорил, что автор ее - Михаил Анчаров, Михаил Анчаров, на песнях которого он учился. А потом исполнял Высоцкий еще одну анчаровскую - "Балладу о парашютах". Парашюты рванулись И приняли вес. Земля колыхнулась едва. А внизу - дивизии "Эдельвейс" И "Мертвая голова". Автоматы выли, Как суки в мороз; Пистолеты били в упор. И мертвое солнце На стропах берез Мешало вести разговор. И сказал Господь: - Эй, ключари, Отворите ворота в Сад! Даю команду От зари до зари В рай пропускать десант. И сказал Господь: - Это ж Гошка летит, Благушинский атаман. Череп пробит, Парашют пробит, В крови его автомат. Он врагам отомстил И лег у реки, Уронив на камни висок. И звезды гасли, Как угольки, И падали на песок. Он грешниц любил, А они - его, И грешником был он сам. Но где ж ты святого Найдешь одного, Чтобы пошел в десант? Так отдай же, Георгий, Знамя свое, Серебряные стремена. Пока этот парень Держит копье, На свете стоит тишина. И скачет лошадка, И стремя звенит, И счет потерялся дням. И мирное солнце Топочет в зенит Подковою по камням. _"Я не знаю,_ - сказал автор этой песни, - _кто имеет право считаться его учителем. Для меня Владимир Высоцкий - самородок. И этим все сказано..."_ То же самое мог бы сказать Владимир Семенович - о нем. И, разумеется, не только... Мог бы и я. Но мне не хочется - то же, а главное - мне хочется больше... Пусть даже и не своими словами. Анчаров родился и вырос на Благуше, которая тогда была окраиной Москвы. Год его рождения - 1923-й. Год рождения тех, кто первыми взяли в руки оружие, когда пришла война... Война здорово повлияла на его творчество. Но до войны еще были и детская изостудия, и музыкальная школа, разумеется, параллельно со средней, и были первые песни. Самую первую Миша Анчаров написал в 12 лет на стихи Александра Грина. С ней связано одно из самых больших потрясений детства. Потому что было знакомство со вдовой писателя, Ниной Николаевной Грин, запомнившееся на всю жизнь. _"Я спел ей песню, и она заплакала. И я понял, что она-то и есть настоящая героиня Грина, потому что была его родною душой. Когда она ушла, я навсегда понял, _BOLDчто_ нужно для обновления души. Восхищение. От любви до ненависти один шаг. Но только художник знает, что от ненависти до любви столько же"._ А вот отрывок - о том же - из другого интервью:_"Я спел песню. Она заплакала. Это было для меня как орден. Можно сказать - хоть дальняя, но посылочка от Грина. От Грина я тогда балдел совершенно"._ А песня такая: Не шуми, океан, не пугай - Нас земля испугала давно. В теплый край, в южный край Приплывем мы все равно. Припев: С детства шхуна и клипер, И стройный фрегат На волне колыхали меня. Я родня океану: Он старший мой брат, И игрушки мои - русленя! Южный крест нам сияет вдали. С первым ветром проснется компас. Бог, храня корабли, Да помилует нас! Припев. Ты, земля, стала твердью пустой. Рана в сердце... Седею... Прости! Это твой след такой. Ну - прощай и пусти! Припев. Спустя несколько лет, как-то незаметно для себя, Михаил Анчаров начал писать песни уже на свои стихи. Это было в начале войны, когда он учился в ВИИЯКА - Военном институте иностранных языков Красной Армии, по окончании которого был направлен в качестве переводчика китайского (!) языка на Дальневосточный фронт, участвовал в военных действиях в Манчжурии. Буфер бьется Пятаком зеленым. Дрожью тянут Дальние пути. Завывают В поле эшелоны Мимоходом Сердце прихватив. Паровоз Листает километры. Соль в глазах Несытою тоской. Вянет год, И выпивохи-ветры Осень носят В парках за Москвой. Это из песни "Прощание с Москвой". Стихи автора. _"...менестрельская песня. Я занялся ею еще до войны. Нынешние эксперты и знатоки утверждают, что я был первым бардом в стране. Наверное, так оно и было..."_ После демобилизации Анчаров поступает в МГХИ им.Сурикова, Московский государственный художественный институт, на отделение живописи. _"И живопись стала для меня целой эпохой жизни... В картинках для меня было главное передать впечатление. Неважно как, хоть нос макни в краски и рисуй носом, но лишь бы картина передавала живое чувство и заражала зрителя этим чувством. Словом, я писал далеко не в академической манере, а в манере, которая называется импрессионизм. А с импрессионизмом тогда боролись... В общем, мне доставалось по шапке... хотя и не всегда. Картины мои все-таки выставляли и иногда хвалили"._ И все-таки эпоха живописи завершилась с окончанием Суриковского - в 1954 году. Конечно, Михаил Анчаров не раз еще возвращался к изобразительному искусству: и как таковому, то есть практически, и как к теме, которую он затрагивал во многих своих произведениях. Эпоха, какая бы она ни была, обычно оставляет след - заметный, памятный. Глубокий. _"Законченным живописцем я не стал... Почему? Скажу откровенно: в один момент я понял, что вполне овладел ремеслом художника, и могу написать картинку в любом стиле, но только не в своем. А когда такое случается, искусство уходит и остается один только голый и самодостаточный, как задница, профессионализм..." Он, творец по натуре, быть ремесленником не мог, не хотел. Значит - нужно было искать себя в чем-то заново. Разумеется, потихоньку продолжалась работа над песнями. А потом... Приятель предложил ему написать сценарий, и это стало началом новой... если не эпохи, то полосы творчества. Хотя первый период оказался периодом провальных сценариев. Но их сочинитель был упорным в достижении своей цели... Пусть созданные и в соавторстве, но появляются наконец: первый, литературный, опубликованный в журнале "Искусство кино" (N 6/1956), - "Баллада о счастливой любви; а после учебы на курсах киносценаристов - сценарии кинофильма "Мой младший брат" (1962) и телефильма "Апассионата" (1963). Это было уже что-то. Но еще раньше было начало "второй полосы" песенного творчества и первые публичные выступления со своими песнями. "Песня об органисте, который в концерте Аллы Соленковой * (* Алла Соленкова - камерная певица, которая успешно выступала в 50-60-е годы) заполнял паузы, пока певица отдыхала" Рост у меня Не больше валенка: Все глядят на меня Вниз. И органист я Тоже маленький. Но все-таки я Органист! Я шел к органу, Скрипя половицей, Свой маленький рост Кляня. Все пришли Слушать певицу, И никто не хотел Меня. Я подумал: мы в пахаре Чтим целину, В войне - Страх врагам. Дипломат свою Представляет страну, Я представляю Орган! Я пришел и сел, И без тени страха, Как молния, ясен И быстр, Я нацелился в зал Токкатою Баха И нажал Басовый регистр. О, только музыкой - Не словами - Всколыхнулась Земная твердь. Звуки поплыли Над головами, Вкрадчивые, как смерть... И будто древних богов Ропот, И будто дальний Набат, И будто все Великаны Европы Шевельнулись В своих гробах. И звуки начали Души нежить. И зов любви Нарастал. И небыть, нечисть, Ненависть, нежить, Бежали, Как от креста. Бах сочинил - Я растревожил Свинцовых труб Ураган. То, что я нажил, - Гений прожил. Но нас уравнял Орган! Я видел: Галерка бежала к сцене, Где я В токкатном бреду. И видел я: Иностранный священник Плакал В первом ряду. О, как боялся я Не свалиться, Огромный свой рост Кляня. О, как хотелось мне С ними слиться! С теми, кто, вздев Потрясенные лица, Снизу вверх Глядел на меня! 1964-й год. В журнале "Смена" печатается первый рассказ Анчарова - "Барабан на лунной дороге". Потом второй - "Венский вальс" - там же. Серьезная проза, которая все равно поэзия. И это уже - на всю оставшуюся жизнь. _"Проза у меня образовалась из песен и картин. Как это может быть - я не знаю. Но это так". "...Как писатель я многим обязан менестрельской песне. Она научила меня работать над словом. А слово в ней должно быть жестким, ясным и осмысленным; оно должно доходить до души, иначе песня не состоится. Ведь менестрельская песня это не музыкальное явление - это музыка со _BOLDсловом_ Слово здесь главенствует". "Проза, по моему глубочайшему убеждению, настоящая проза - это тот же стих, только с более трудно уловимым ритмом. А то думают: проза - это когда один человек знает интересную историю и пересказывает ее грамотно другому. Проза рождается так же, как и стих. И там и там - образ... А образ - это живая вещь, он приходит сам"._ Я сижу, боюсь пошевелиться... На мою несмятую кровать Вдохновенья радужная птица Опустилась крошки поклевать... Это из песни - того же, 1964-го года. Крошки... Хм, как говорится. Крошки не крошки, а на следующий год вышли в свет две повести и роман, и это было только начало... В 1966-м году отдельным изданием выйдет первая книга М.Анчарова "Теория невероятности", которую составят две вещи: первая опубликованная повесть "Золотой дождь" и первый роман, одноименный с книгой, которая в свое время первой из всех встретится мне - чтобы навсегда запасть в душу. Ну, и тэ дэ и тэ пэ, - как говорят, а точнее, пишут братья Стругацкие. Вот - кстати!.. Анчарову сказали: слабо написать фантастику?! Он сказал: у меня другие планы. А через месяц принес 3 листа с хвостиком. Так в альманахе "Фантастика-65" появляется - опять же первая и к тому же очень своеобразная - фантастическая повесть "Сода-солнце". А следующем вторая - "Голубая жилка Афродиты". В 1967-м году в журнале "Москва" (N 5) появляется новая повесть "Этот синий апрель...", которая вместе с "Теорией..." и "...дождем" образуют своеобразную трилогию. Тоже - первую. Позволю себе из этой трилогии кое-что процитировать. Например, _"...такую притчу: Первый сказал: "Счастье - это когда много работы и много любви, и тогда работа толкает к любви, а любовь порождает работу". Второй сказал: "Чепуха. Счастье - это когда нет ни занятий, ни домашних заданий, ни работы, ни отпусков, ни каникул, а есть только весна, лето, зима, осень и можно писать их красками и кистями, и резцом, и пером круглосуточно и без отдыха". Третий сказал: "Счастье - это когда можно выдумывать и бросать идеи пачками и не заботиться о том, что они не осуществляются". Четвертый сказал: "Счастье - это когда спасаешь, помогаешь, стоишь насмерть за правое дело, защищаешь и делаешь подарки". И только пятый молчал. Ибо он боялся признаться, что его счастье - это сожрать все то, что придумают и добудут остальные четверо"."._ Это из "Теории невероятности". Оттуда же - песня. (Автор включает стихи и песни очень во многие прозаические произведения). Тихо капает вода - Кап-кап. Намокают провода - Кап-кап. За окном моим беда, Завывают провода За окном моим беда - Кап-кап. Капли бьются о стекло - Кап-кап. Все стекло заволокло - Кап-кап. Тихо-тихо утекло Счастья моего тепло. Тихо-тихо утекло - Кап-кап. День проходит без следа - Кап-кап. Ночь проходит. Не беда - Кап-кап. Между пальцами года Просочились - вот беда. Между пальцами года - Кап-кап. Следующий отрывок - из "Золотого дождя". И на мой взгляд - это уже не мудрость философа, а мастерство писателя. То самое, которое вызывает восхищение - анчаровское восхищение, о котором еще будет сказано чуть ниже. Отрывок я сильно подсократил, а вообще-то он занимает в книге пять страниц... _"Рассвело. Изморозь. Взрывы. Все летит. Чувств никаких нет, ни рук, ни ног, ни тела нет, ни внутренностей. Только кожа лица, затвердевшая, как ноготь. И вдруг соображаю, что ползу по кочкам и хватаю губами красные капельки клюквы. Ясно, что свихнулся. Потом сваливаюсь в воронку и вижу там нашего комсорга. И тут понимаю, что я не бегу. Я отступаю. [...] ...и подумал: я тоже человек, может быть, последний живой из нашей роты, почему я должен ползти на четвереньках, как пес? Я вылез из воронки и пошел пешком обратно. Разрывов было столько, что воздух стал густым и липким. Но меня не убило ни разу. Я был малой дробью. Убить роту оказалось легче, чем убить одного человека. Я шел как человек, с презрением смотрел на клюкву под ногами, ни разу не свернул в сторону и не хотел пить. [...] А потом к вечеру я влился в чужой полк со всей убитой ротой и с солдатом, которого печка застрелила единственным патроном, и с Гришкой Абдульмановым, который так тосковал по сушеной дыне, и с комсоргом, который сказал "давай" и захлебнулся, и с тремя танкистами, которым я испортил кашу, они могли меня убить, но пожалели. И еще со мной было детство, отрочество и юность - мои и всех писателей, которых я прочел, и золотой листик луны, который ви

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования