Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Куприянов В.. Башмак Эмпедокла -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -
Вячеслав Куприянов БАШМАК ЭМПЕДОКЛА Героем сочинения Вячеслава Куприянова является литератор. Поэт Поме- рещенский - собирательный образ оизвестногоп писателя, который в своих произведениях руководствуется изменчивыми символами массовой информации. Это такой писатель, которому опасно издавать собрание сочинений, так как тотчас же выяснится, что никаких собственных мыслей Померещенский не имеет, а если и имеет что-либо относящееся к психической и творческой деятельности, то это по преимуществу впечатления от разного рода встреч и столкновений то ли с людьми, то ли со странами. Поэтому весь текст ро- мана о Померещенском составлен из разного рода ассоциаций, где литера- тор-современник сталкивается то с историей словесности, которая его удивляет, то со слухами, которые его нисколько не удивляют, то со всяки- ми нелепицами, то с диковинными сенсациями, рассыпанными по всему прост- ранству романа. Текст Вячеслава Куприянова смешной, ироничный, но отнюдь не злой. Он представляет из себя как бы историю современной литературы в кратком изложении ее сути. Ю. В. Рождественский, академик Российской Академии образования, док- тор филологических наук ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА Мы отважились обратиться к академику Померещенскому с просьбой дать нам что-нибудь новое, на что писатель-лауреат ответил, что он пишет в новых условиях на голландском языке. Возникающий таким образом текст вдвойне любопытен как для голландского, так и для русского читателя. Господин Померещенский напомнил нам, что с голландским языком он ознако- мился еще во время своих морских кругосветных плаваний, когда его осо- бенно интересовало влияние голландской культуры на быт и нравы населения острова Цейлон. В Голландию же его впервые занесло позже, когда в нашей отчизне случились перебои с сыром: сперва - и это понятно - исчез со- ветский сыр, затем, когда антисоветизм перекрасился в русофобию, исчез российский сыр, и наконец, благодаря усилиям патриотов, было покончено и с голландским сыром, который особенно ценит господин Померещенский. Гос- подин академик послал нам посылку, где мы обнаружили рекомендуемую им рукопись неизвестного автора, все еще пишущего по-русски. Мы выражаем нашу признательность всемирно известному меценату за поддержку пусть незначительного, но все-таки отечественного дарования. Нас обрадовало, что в центре этого повествования находится крупнейшая культурно-истори- ческая величина всех времен и народов, то есть сам господин Померещенс- кий, хотя и - это неизбежно - в искаженном виде. Но наш вдумчивый чита- тель сам расставит все на свои места. Мы публикуем это произведение, жемчужиной первой величины в котором является безусловно вступление, на- писанное самим, если верить подписи, героем данного произведения. Мы еще раз сердечно благодарим этого всеми нами любимого оригинала, лауреата премии Золотой Мотылек, лауреата премий Гомера и Баркова, кавалера Орде- на Полярной Звезды, победителя конкурса мужской красоты Спасение Мира 2000, матерого волка изящных искусств, упорно стоящего в преддверии Но- белевской премии и все же нашедшего время откликнуться на нашу нижайшую просьбу о сотрудничестве. Издательство с ограниченной ответственностью ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО Не знаю, что бы было, если бы меня не было. Так уж у нас ведется, что без вступительного слова значительного лица не выйти в свет неизвестному сочинителю. С тех пор как я себя помню в литературе, я постоянно пишу таковые слова. Благодаря этому у нас возникла самая богатая в мире сов- ременная литература. Но все равно у нас пока читателей больше, чем писа- телей, поэтому мне даже пришлось покинуть мою родную необъятную Сибирь. Наши сибирские морозы сделали невыносимыми мои каждодневные встречи с восторженными читателями. Мои земляки имели обыкновение при встрече со мной снимать свои шапки, при этом еще и разговор предлагали, как прави- ло, неторопливый. Я привез с Аляски меховые наушники, они подключались к плееру, где была кассета с музыкой, на которую я должен был написать слова, чтобы они затем стали популярными. Земляки снимали передо мною свои собачьи и прочие шапки, я в ответ тоже, но у меня от этого не мерз- ли уши, а у них мерзли. От жалости к их ушам я и уехал в более теплые страны, но и там хожу в шапке, чтобы меня не сразу узнавали. В поисках моей прародины Атлантиды я однажды отправился с острова Крит, куда я был приглашен посетить пещеру Зевса, к семейной жизни которого отношусь с особым уважением, на островок Санторин. В древности это вулканическое образование называлось Стронгили, что значит округп, а древние славянс- кие поселения в немецкой ныне северной Европе назывались орундлингип, то есть окружникип, и я полагал, что и здесь в глуши Средиземноморья ранее обитали славяне. Позже остров именовался Каллисти - окрасивыйп, на ста- рославянском окрасныйп, я хотел убедиться, взглянув на вулканический ландшафт, не стоит ли на вулканах и наша Москва, и не от этого ли уголка южной природы получила свое название Красная площадь в нашей столице? Во всяком случае, в себе я всегда чувствовал гены атлантов. Я взошел на борт многопалубного теплохода оАполлонп, я старался осторожно ступать по его трапам, чувствуя под ногами моего личного Бога. Все пассажирки мне уже казались музами. Отвлекло меня только величественное зрелище исчеза- ющей венецианской крепости в порту Ретимнон. Затем я размечтался, глядя на море, а теперь к делу. Когда мы приближались к архипелагу и проплыли малые острова, похожие на Сциллу и Харибду своими драконоподобными силу- этами, меня узнали две девушки-стюардессы и подошли ко мне. - Добрый день! - сказали они по-голландски. - Добрый день! - по-гол- ландски ответствовал я. - Мы, кажется, не ошиблись, - продолжали девуш- ки: - Вы как-то по-русски произносите оДобрый день!п - Вы не ошиблись, - подтвердил я, не меняя акцента. - Так Вы - Померещенский! - воскликнули обе на своем безукоризненном языке. - А как Вы меня узнали? - из вежли- вости поинтересовался я. Они переглянулись, и одна из них смущенно приз- налась: - Сейчас, хоть и середина октября, но все пассажиры в шортах, а Вы один в меховой шапке и в смокинге... Я рассмеялся и снял шапку: - Из- вините, я так загляделся на волны, в глазах моих рябит, я забыл, что бе- седую с дамами... И тут милые дамы поведали мне, что давно меня ищут, что на оАполлонеп плыл недавно тоже, кажется, русский, ничем не примеча- тельный и не говорящий по-голландски, да и по-гречески тоже, он сошел на берег в порту Тера, сел на осла и с тех пор его не видели, на оАполлонп он не вернулся. Однако после него на борту была обнаружена рукопись, в которой по-русски из всех слов поняли только одно - мою фамилию, из чего и заключили, что написано по-русски. Рукопись решили торжественно вру- чить мне. В порту Тера я тоже сел на осла, чтобы подняться по зигзагообразному пути в город, который издали с моря казался белесой порослью грибов. При ближайшем рассмотрении я задумался, строились ли тамошние белые церковки по образцу русских печей, или печи в наших деревеньках воздвигались по подобию этих милых греческих святилищ? На осле я и вернулся на оАпол- лонп, который, как оказалось, построен был в Японии. Я задумался о Япо- нии, горе Фудзи и компьютерах, и так и не ознакомился с рукописью в пол- ном ее объеме. Но я считаю себя не вправе скрывать от общества любые обо мне свидетельства, пусть даже самые вздорные. Естественно, я не несу от- ветственность за уровень художественности этого очевидного вымысла и на- деюсь, что никто не отважится принять свидетельства автора за достовер- ные, я во всяком случае не припомню встреч с таким человеком, возможно также, что он не показался мне настолько значительным, чтобы запечат- леться в моей избирательной памяти. Сопровождая это сообщение в печать, я оставлю все высказывания заблудившегося на осле автора на его совести, и полагаю, что, если у него есть совесть (не у осла, а у автора), то он обязательно отыщется и больше не будет терять свои рукописи. Проф. др. Померещенский Кижи -Ретимнон -Гераклион -Франкфурт-на-Майне -Лас Палмас -Кунцево -Эдинбург -Кострома -Переделкино. * * * - Нет такого человека в природе, - зло сказал поэт Подстаканников, когда в телевизионном интервью его спросили, что он думает о Померещенс- ком. - А если есть, - дополнил он, - то их по крайней мере двое! Я долго не мог забыть эту таинственную фразу, прерванную, к сожале- нию, рекламой французского супа из крапивы. Чем дальше я удаляюсь по времени от своей замечательной встречи с Померещенским, тем больше собы- тий оживает в моей памяти, которая несколько пострадала при свидании с великой личностью. Я еще спросил тогда: - А как Вы относитесь к твор- честву Вашего знаменитого коллеги Подстаканникова? - Какой он мне колле- га, - откликнулась личность. - оПодп стал знаменитым, написав многим настоящим, так сказать, знаменитостям письма, а потом опубликовав их. Мне он тоже писал. Но я ответил ему так, что он постеснялся включать мой ответ в свои сочинения. Я написал ему следующее: Дорогой Митрий Комиссарович! Я получил Ваше нелюбезное письмо. Я его не читал, но оно мне понрави- лось. Вы хорошо пишете письма, но я пишу лучше. Лучше я напишу еще одно письмо, чем прочитаю Ваше. Вы приложили к письму Ваши многочисленные стихи. Я их не читал, но они мне понравились. Так как я все равно пишу стихи лучше Ваших, а главное короче, я лучше напишу несколько своих ко- ротких, чем прочитаю одно Ваше. Пишите еще. Ваш канд. наук Померещенский. - Как! - воскликнул я, - почему же кандидат, Вы же доктор! - Я тогда был еще кандидат, - скромно ответил доктор. - Доктором я стал позже, когда написал докторскую диссертацию о творчестве Митрия Комиссаровича, я и защитил ее от тех, кто, так сказать, ничего не слышал об этом твор- честве и готов был подвергнуть его нападкам. Я там написал, что Митрий Комиссарович станет особенно популярным за полярным кругом. Почему за полярным, спросите вы. Потому, что понадобится целый полярный день, что- бы ознакомиться с подобным творчеством, а потом понадобится целая поляр- ная ночь, чтобы отойти от мук сопереживания с этим, так сказать, твор- чеством. - Диссертацию Вы защищали тоже за полярным кругом? - спросил я, а мо- жет быть, мне только сейчас кажется, что я спросил, но он тогда опреде- ленно ответил: - Я бывал неоднократно за полярным кругом, как за северным, так и за южным, чтобы прочитать оттуда свежие стихи тем, кто будет смотреть на меня через телевидение, находясь, в отличие от меня, в тепличных, а не в экстремальных условиях. Меня везли туда на самолете, потом на санках, причем санки тоже везли мои читатели, а не собаки, так как собакам не нравилась моя шапка. Хотя некоторые породы собак - благодарные слушате- ли... Да, хороший был народ, комсомольцы, энтузиасты, романтики, дисси- денты... А диссертацию я писал в одном из университетов Калифорнии, так как в Московском университете только удивились и сказали, что слыхом не слыхивали ни о каком Подстаканникове. Сейчас их интересуют, так сказать, другие темы, например, оСтранствия Одиссея и пути первой русской эмигра- циип, или оСтранствия Гулливера и пути третьей русской волнып... Здесь я, кажется, не мог не вмешаться в его прямую речь и спросил, как же он на это не откликнулся, ведь он же прошел всеми этими путями. - Да, я прошел этими путями, могу смело заявить, что маршруты Одиссея не пересекаются, так сказать, с направлениями Гулливера, а что касается третьей волны, то она и привела меня на тихоокеанское побережье амери- канского континента. Там и приняли с восторгом тему Подстаканникова и Гомера. Я ослышался, подумал я, при чем здесь Гомер и столпы нашего бывшего подпольного авангарда, но профессор тут же предупредил мое недоумение. Гомер, как известно из предания, был слеп. У Подстаканникова, напротив, слеп читатель. О Гомере спорят, сам ли он написал оИлиадуп и оОдиссеюп. Подстаканников все свое, так сказать, пишет сам, хотя некоторые другие столпы утверждают, что он списывает с безвестных опытов несправедливо забытого поэта Стаканникова. И последнее: Гомера мы знаем по переводам Жуковского и Вересаева, что только отдаляет нас от оригинала, а Подста- канников пишет на своем, ему родном и нам близком языке, а это приближа- ет нас к оригиналу. Отсюда напрашивается вывод, так восхитивший моих ка- лифорнийских оппонентов: Гомер абсолютно ни в чем не зависит от Подста- канникова, а Подстаканников ни в чем не повторяет Гомера. Я слушал, за- таив дыхание. Вообразите себе человека довольно высокого даже тогда, когда он сидит, тонкого, даже когда на нем модный пиджак с широченными плечами, долголицего, почти безволосого, при этом то и дело то снимающе- го, то надевающего меховую шапку на безволосую голову, у которого глаза были некогда серые, но от чтения стали красные - таков Померещенский. Не только шапку, но и очки при разговоре он то и дело меняет, вспоминая разные истории, связанные с приобретением или потерей очередных очков. По выражению усталых от чтения глаз можно различить, какие на нем очки: от близорукости или от дальнозоркости. Взгляд при этом старался бить в собеседника, что называется, без промаха. - Да, Гомер, Гомер, - задумчиво произнес профессор. - Американцы во время моей защиты очень просили, чтобы я им еще что-нибудь рассказал о Гомере, ведь на защиту пришли знатоки не только русской, но и мировой, так сказать, литературы. Некоторые из них потом вспомнили, что видели в кино, как какой-то свинопас расстрелял из лука коварных женихов, как здорово, оказывается это и был Одиссей. Кстати, о литературных заимство- ваниях и влияниях, хотите, я попрошу Вас угадать, кто написал это? Я согласился, он подмигнул мне, надел очки, в которых явно хорошо ви- дел, и зачитал из огромной, переплетенной, видимо, в крокодиловую кожу тетради: ...Я сижу у речки, у речки, на том бережечке, гуси-лебеди плывут, чем дальше, тем больше они лебеди, они улетают в далекие страны, но как ни далек их путь, редкая птица долетит до середины течения блестящей моей мысли... Я сказал, что мог читать что-то подобное в прежних выпусках оСовре- менникап, но кому это принадлежит, не припомню, поэтому полагаю, что на- писано это каким-то не по праву забытым крестьянским поэтом уже после отмены крепостного права, но еще до отделения Гоголя от России. Поэт по- жал вставными плечами своего пиджака, достал еще одну тетрадь, обернутую в сафьяновый переплет, если я правильно понимаю, что такое сафьян. Он сменил очки на более темные и прочитал: ...Я сижу на берегу самого синего моря на самой кромке прекрасного Крыма, я свесил в великое море мои босые ноги с наколкой - оМать-Земля, тебя не забудуп, и глядит на меня сквозь всю Турцию Византия, но сквозь мглу и туман веков разглядеть не может... Я предположил, что написано это скорее всего в Коктебеле, в крайнем случае в Ялте, но не местным, а приезжим человеком, если не автором, то постоянным читателем (до седых волос) журнала оЮностьп, происхождения сочинитель люмпен-пролетарского, и хотя он явно не заканчивал славя- но-греко-латинскую академию, но для прохождения дальнейшей учебы, воз- можно, прибыл с каким-нибудь обозом. Сочинитель взглянул на меня почти сердито, снял пиджак и очки и как-то смущенно, уже без пафоса зачитал из тонкой клеенчатой (я имею в виду переплет) тетрадки: ...Я сижу между Лос-Анжелесом и Сан-Франциско, свесив в тихий великий океан свои утонченные, умом необъятные ноги, которые меня довели досюда, где киты бьют хвостами по американской воде, волоча в своих грустных глазах нашу Камчатку, они такие тихие в великом и такие великие в тихом, что не могут объять своим грустным взором, где кончается Америка и начинаюсь я... Я сначала подумал, что это перевод какого-нибудь американского большого друга русской словесности, но переведено это довольно неуклюже в тех местах, где встречаются скрытые цитаты. Это мог бы быть какой-ни- будь из наших уже забытых пара-парафразистов, переехавших в последнее время на другой материк, ища потерянную в домашних условиях романтику. Видя мое замешательство, великий экспериментатор не стал меня допраши- вать, а просто взял некое подобие блокнота величиной со спичечный коро- бок, раскрыл его (блокнот), и почти запел: ...Я сижу одиноко на полной луне, словно белый заяц на белом снегу, я стряхнул с моих ног прах земли в ядовитую лунную пыль, подо мною коты на земле назначают кошкам свиданья, а собаки в моей милой деревне лают-лают на меня, достать уже не могут - собаки всех стран, присоединяйтесь! Чтобы не выглядеть полным недотепой, я решил назвать хоть какое-то литературное имя, и назвал: поэт Гурьбов, основатель столпизма, нового стоячего течения; когда один читает в середине толпы, а остальные - тол- па, столпились вокруг и слушают, причем те, кто сзади читающего, слышат хуже, но все-таки слышат кое-какие обрывки, они эти обрывки пытаются со- единить в новые речевые узлы, так возникает эхо позади столписта, это эхо нарастает и создает фон, а все вместе записывается на пленку и про- дается как синтез поэзии и хорового искусства. - Гурьбов? - возмутился читающий. - Гурьбов никогда не додумается сесть на Луну! И никто из столпистов, они все, так сказать, приземлен- ные. - А эхо? - догадался я возразить. - Если не сами столписты, то эхови- ки могут додуматься. Тем более что луна по-украински оэхоп. Да, эхо, до- бавил я, поймав недоуменный взгляд. - Вы хотите сказать, что Украина далека от нас, как луна, - съязвил Померещенский, - или что она только, так сказать, наше эхо? Осторожнее, ведь я тоже украинец! - Упаси Господь! - перепугался я. - Ну, Господь помилует, - утешил меня украинец. - А теперь последнее. Ясно, что вы ничего не понимаете в изяществе. Он достал уже не тетрадь, а свиток, сдул с него пыль (лунную, мелькнуло у меня), развернул: ...Я сижу беспокойно на остром луче Сириуса, надо мною воздвигают египетские пирамиды, ко мне простирают незримые руки жрецы, еще не забальзамированные фараоны, я спускаю к ним, я запускаю к ним над собой по лучу звезды клинописные указания - как готовить себя к посещению вечности, не минуя мгновенной встречи со мной... Какая-то смутная догадка забрезжила во мне, и я напряг свою память. Я старался припомнить, где я читал что-то про Сириус: - Лукавые происки властителей и преобладающих классов сделали то, что земля обращалась около солнца. Это невыгодно для большинства. Мы сделали то, что земля будет обращаться отныне около Сириуса! Я замолчал, а писатель тут же, продолжая мою цитату, завопил: - Прог- ресс нарушит все основные законы природы!!! Как я тронут: вы слышали о Константине Леонтьеве, это мой самый любимый Константин после Циолковс- кого. А я, где бы ни был, я всегда в себе несу цветущую сложность, хотя в иных странах меня легче понимают и принимают, когда я напускаю на себя вторичное смешение и упрощение... И обожаю цветущий Крит за то, что там Леонтьев проучил француза, обидевшего нашу отчизну. Я был бы рад вер- нуться на Крит нашим консулом, вослед Леонтьеву, откуда тот, несомненно, привез идею цветущей сложности. Правда, цветение осталось на Крите, а сложность - в России. Грядущий консул смотал свиток и признался: - Вы могли бы догадаться, что все стихотворения мои. По восходящей: от перво- начальной простоты к цветущей сложности. Здесь я вынуж

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования