Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Сельц Евгений. Новеллы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -
Евгений Сельц Новеллы Содержание От автора Микки Вульф Профессиональный заложник в стране дилетантов История одного привидения Когда вернется маленький божок Вердиевские голоса Преображение сноба Жизнь прозрачного человека Яффо в сумерках Ребро мизантропа Белоснежная корова Ио Парад маньяков Вавилонская башня Compelle intrare Сюита для двух инвалидов и санитара История болезни профессора Перката Немой пророк на склоне горы В лучшие времена - а в прошлом каждого человека есть лучшие времена - я сочинял стихи. Это занятие приносило мне определенное удовлетворение, сравнимое с тем, какое получает атлет, в присутствии представителей кни- ги рекордов Гиннесса приподнимающий за бампер самосвал. Книга новелл "Compelle intrare" родилась, можно сказать, по необходи- мости. Как Инквизиция. Идея заключалась в том, чтобы в очередной раз до- казать себе (и не только себе), что мысль изреченная есть ложь. В этой книге я намеренно отказался от поисков языка (а что может быть интерес- ней для прозаика?!). Движимый единственным желанием "изречь мысль", я намеренно обеднил эту прозу, заключив дорогое мне содержание в банальную оболочку повседневных обстоятельств, обыденного стиля и вчерашнего сло- ва. Эта книга скучна, если ее читать. Ее надо думать, что довольно точно подметил Микки Вульф в предисловии. Этот эксперимент доставил мне много литературных забот и творческой печали. Но я надеюсь, что в следующей книге будут совсем другие рассказы и от "Compelle intrare" там не останется ни следа. Разве только голый опыт. Евгений Сельц Предисловие писать - это вам не лаяться. Это не о себе, непреклонном, и своих более или менее толстых чувствах, а о другом человеке, отразив- шемся в результатах своей работы. Дело осложняется тем, что я был относительно близким ее свидетелем, разумеется, косвенным. Речь шла о еженедельных материалах Евгения Сельца в номер нашей историко-литературной газетки, и все выглядело столь буд- нично и деловито (компьютер, дискета, компьютер, корректура, мимолетный обмен впечатлениями, поиск иллюстраций, компьютер, верстка), что у меня теперь язык едва поворачивается делать сами собой напрашивающиеся заме- чания о мистическо-романтическом характере этой книги и ее довольно быстром, где-то за полгода, рождении. А сказать все же надо и попробовать разобраться тоже, хотя элементар- ные, Ватсон, загадки Сфинкса по сравнению с секретами творчества - все равно что, говоря по Чехову, плотник супротив столяра. При этом все вре- мя - страх разочарования, чувство, что лучше б они все (мы все) мычали. Не знаю, как другие, а мне случилось недавно по казенной надобности пе- речитать "Конармию" Бабеля, и где-то на третьем-четвертом витке одолела тоска: рассказы его хороши там, где они хороши как рассказы из жизни лю- дей, и великая заслуга и отвага Исаака Эммануиловича состоят в приятии и употреблении в эстетических целях этого грубого вонючего мужицкого мате- риала ("все удовольствия, кроме переднего"), как будто лоскутков нащипал из карты своей страны, но сама эстетика и даже язык его никакой почти тайны уже не представляют; их нетрудно сымитировать; очарование жизни автора, ужас смерти автора и сладость его "запретности" - все обветшало, как сырая, в повилике, беседка в ЦПКО им. Магомаева, а дальше и толко- вать нечего - не место и негде здесь. У Сельца же - возвращаюсь к теме, никого не равняя макушками, - мате- риал подручный, люди - соседние, культурная среда - всем обрыдлый инсти- тут культуры, язык почти вовсе без закидонов, чуть-чуть с юморком, с до- зой иронии, местами даже нарочито сероватый, вызывающе неброский, чисто протертый сухой фланелью до серебристой, скажу ему комплимент, матовос- ти; истории он рассказывает непритязательно-полудетективные и, как вчи- таешься, полунепритязательные. То есть претензия наличествует, но тоже на вид скромная: человек старается писать так, чтобы его тексты как ми- нимум пробежали без скуки - завязка, кульминация, развязка, занавес. Притом, развращенный плохими детективами, я не всегда хочу знать имя убийцы, и новый для меня автор Сельц, словно чувствуя это, не считает себя обязанным размотать клубок шерсти до мятой внутри бумажки с отгад- кой. Сюжеты каждой новеллы, при всех фантастических примесях, выстроены так точно, что ни одна пуля, которая может показаться шальной, не прохо- дит мимо обнаруживающейся в назначенное время цели - ей просто некуда свернуть в сжатом воздухе замысла. А тайна все-таки есть, она создает стойкий, но с трудом уловимый шарм. Так тянет нас к женщине, умело, в точную меру, пользующейся хорошими духами: уже и двери закрылись, и вол- ны за ней сомкнулись в кильватере, и паскудные чайки заколачивают в слух истошно сияющие сваи воплей, а ты все стоишь на корме, как мудак из Гей- не, и вглядываешься в бесцветное, с беглыми бликами, море, и ждешь, бе- зумец, ответа - что это было да сплыло, ушло-миновало? Хочу! Революционный романтик Бабель тут, надо полагать, вспомнился не слу- чайно: Сельц тоже романтик, только жутко реакционный. Эти птицы родственных двух пород довольно-таки редки в ближневосточном ареале, ес- ли, конечно, говорить о настоящем романтизме, а не о комсомольско-сио- нистской демонологии, процветающей в нашей стране дилетантов, как с ми- моходной точностью на первой же странице ее определил автор. Я имею в виду, что несколько приподнятый взгляд на мир - чем, собственно, любой романтизм и держится - не может быть следствием залезания на табуретку (так мы и висельников припишем в романтики), а является свойством, при- рожденным художнику, то есть несущим обоснование и оправдание в самом себе. Когда от роду знаешь, что жить больно и трудно, а умирать еще га- же, но при этом не бьешься ежеминутно головой об стенку, а любишь женщин и книги или там женщин и собирать марки, или еще, по примеру того же Ба- беля, некстати навязшего в зубах, женщин и коней и так далее, - тогда ты и есть трагический романтик, то бишь человек, вполне представимый в по- рядочном обществе, но вечно его лишенный. Что касается реакционности Сельцевой книжки, то она заключается, по-моему, в тотальном и абсолютно естественном равнодушии автора к прог- рессу, регрессу и, для рифмы, к социальному и национальному вопросам. Имеет право - мы, слава Богу, живем в демократическом государстве. Больше того: избранный Сельцем повествовательный тон призван как будто продемонстрировать его безучастное отношение к собственным персонажам, на которых он глядит не то чтобы совсем без симпатии, но все-таки отчуж- денно, почти протокольно, как и положено одному из них, следователю Z., через аналитическую, можно так выразиться, лупу. Так вот, я все о тайнах, добираться до которых примерно так же увле- кательно, как искать кощееву смерть: мир, труд, май, июнь, июль, август, ларец, утка, яйцо, игла... Стройно выстроенный сборник "Compelle intrare", состоящий из четырнадцати мелодично звучащих новелл и сам представляющий собой, в послевкусии, некий законченный музыкальный опус, заставляет нас пройти разом по двум расходящимся коридорам: в одном экс- понируются типичные типы, в другом - оригинальные оригиналы. Это замеча- ешь не сразу, во-первых, благодаря ровному роковому освещению борхесовс- кими люминесцентными лампами всех углов этого гулкого дома (роковому - ибо неотъемлемы от каждой новеллы любовь либо смерть, а то и обе разом, в равноправном анахроничном беспорядке); во-вторых - коридоры несколько раз непонятным и прихотливым образом пересекаются и не всякую минуту знаешь, в котором из них находишься. Все буднично, реалистично и сюрреа- листично, но момент перехода не ухватить за бороду - он, как говаривал милейший из московских шарлатанов Костя Кедров, "выворачивается" оборот- нем прямо в руках, и, скажем, "Жизнь прозрачного человека", где типовая безликость становится неповторимой судьбой, - естественно продолжается в "Вавилонской башне", где оригинальнейшая бесхарактерность убивает слу- чайно, уже без участия провидения. Только совсем уж не помня английской школьной фонетики, можно не уз- нать автоматического убийцу по прозвищу Мэкки-нож в аристократической шлюшке по имени Мэгги Найф, о коей персонаж-комментатор меланхолически замечает, что "в ее характере не было недостатков, поскольку это слишком нежное слово". Так вот, эта стервоза, в которой, за исключением имени, нет и грана метафизики, запросто, голыми руками и всем остальным, убива- ет художника, воображающего, будто он понимает, что такое зло ("Яффо в сумерках"). Вообще живые люди (типичные типы) без затруднений выигрывают в этой книжке повседневную войну у оригинальных оригиналов, а то, что и те и другие выдуманы, отнюдь не сглаживает острой нашей печали. Пересказ упрощает все, даже канарейку на жердочке, - вот почему я хо- жу вокруг да около рукописи, опасливо подступаясь к опорным ее столпам. Читайте сами - я уже не читаю, а думаю. В той же новелле "про художника" герой говорит: "В этом мире все шиворот-навыворот... Утром - завтрак, днем - обед, вечером - ужин. Разве это не трагедия для мыслящего челове- ка?" Безусловно, и еще какая! В том-то и беда, что, как всякая трагедия, она неизлечима ничем, кроме бесплодных слез: ужин поутру так же мало способен сделать его счастливым, как обед после полуночи или пятница по средам. В том-то и беда, что трагедия в конце концов - все, чего ни кос- нешься проницательной кистью. И если бы профессионал Сельц, покончив с этой книжкой, сменил манеру и веру и написал что-нибудь совсем в другом образе, скажем, приплясывая или выделываясь, насколько позволит ему вкус, я ни на минуту не сомневаюсь, что и это другое будет трагедией: она ведь не только вне нас, она внутри, как шампур по отношению к шашлы- ку, сказала бы грубая наша коллега Аманда Бат-Ола, а Сельц, как существо более эстетичное, наверно, сравнил бы условия человеческого существова- ния с бытием жемчужины на нити. "Басар ва-дам", говорят сабры (бук- вальный перевод "плоть и кровь" не имеет той выразительности и выглядит салонно облагороженным). "Басар ва-дам" - вот что такое наша жизнь со всей ее метафизикой, вот суть вечного заложничества, которое составляет основную профессию человечества, и особенно его сознающей части. Чего только не вытворяют Сельцевы оригиналы, пытаясь приблизиться уже не к пониманию, что - трагедия, а к осознанию ее механизмов: один строит по всему миру китайские домики из тростника и соломы ("Когда вернется маленький божок"), другой, сноб до мозга костей, делает своим духовным наследником манекен с проваленным носом ("Преображение сноба"), третий - просто глядит, постигая, но, как выясняется, постижение убивает то или тех, кто постигнуты ("Compelle intrare"). Это даже не ново: когда мы го- ворим, что кого-то постигло несчастье, это значит, что оно его познало, в том числе и в жестком библейском смысле. Не случайно в "Сюите для двух инвалидов и санитара" - невыразимо трогательной и мастерски написанной истории - один из героев, полупарализованный Дик Нир, много лет отказы- вается увидеть море, ибо слишком любит его. И тут долгожданный познающий взгляд оказывается убийственным: "необъятное жидкое пространство колыха- лось перед глазами... как огромная неодушевленная тряпка". А что, ребята, вы не знали? Так оно всегда и бывает. Сельц увлекает меня не только мыслью, но и словом, когда чуть-чуть приотпускает уздечку. Таких мест мало, и тем они дороже. Описание разде- вающейся натурщицы в "Белоснежной корове Ио" - медовая золотая волна, медленно обваливающаяся на мужскую душу, а над ней - радужным парусом парящий лоскут цветастого платья, "какие, в общем, давно уже не носят, разве что в отдаленных польских деревеньках". Ах, как сладострастно об- жигают здесь "польские деревеньки"! Совсем не заурядна кровавая эта история с крахом и трахом - история слишком большой для одного человека любви: не обнять, не осилить. Но, кажется, нам обоим (Сельцу и мне, читателю) куда интереснее между двумя придуманными интригами разобраться в феномене "секретарской литературы" - не в советском смысле этого термина, уже похороненном под обломками прошлой жизни, а в том грозном, буднично-страшном облике, который встает из новеллы "Парад маньяков" в проницательнейшем mot Альберто Савинио: "Хорошо бы... запретить, чтобы темные люди смешивались с людьми-светоча- ми и прибирали к рукам их "непостижимые слова". Секретари, вечно вторые, намного сильнее первых хотят быть первыми. По словам Гертруды Стайн, Пи- кассо как-то заметил: "Приходишь и делаешь что-то. Потом приходят другие и делают это красиво". То есть, скажу не сверху, а снизу: вторичность не виновата в том, что она вторичность, но ее так много и она так претенци- озна, что - тошнит. "Парад маньяков" - один из самых сложных рассказов в сборнике, но и один из самых вознаграждающих за труд чтения. Кончается же книга "Немым пророком на склоне горы" - наиеврейской (хотя один из героев Сельца где-то роняет на голубом глазу: "Честное слово, я не могу дать определенного ответа на вопрос, кем лучше ро- диться: евреем или пингвином") по стилистике, парадоксальности и трагиз- му новеллой в "Compelle intrare". Толковать ее будут по-разному, как угодно, но для меня она прямо вытекает из упомянутого "Парада" и углуб- ляет его. В частности, я начинаю задумываться, был ли в истории хоть один пророк, в прорицаниях которого торжествовали бы счастье и радость. Персонаж новеллы молчит, ибо умеет предсказывать только горе, а оно не- выразимо словами. Надо же было придумать немого пророка, лишенного представления о милости! Надо же было иметь в душе столько милости, что- бы заметить и услышать немого пророка! Микки Вульф Я надеюсь, что после моей кончины к трудам моим отнесутся с большим почетом и доверием, чем отнеслись тогда, когда я был жив. Нострадамус. Послание Генриху II Быть однофамильцем великого человека нелегко. Как ни крути, а такой факт ко многому обязывает. Впрочем, все зависит от времени и места. Лиор Григ родился в стране дилетантов, и его замечательная фамилия никак не отягощала ему общение с окружающим миром. Разве что мать, кото- рая мечтала, чтобы сын стал музыкантом, постоянно напоминала ему о вели- ком норвежском композиторе. В детстве Лиор засыпал исключительно под песню Сольвейг. Эта песня запала ему в душу одновременно с первыми впечатлениями от мира, с первыми чувствами к матери, отцу, старшему брату и старому рот- вейлеру Джакобу. Впоследствии при любом воспоминании о детстве, о родном доме в Нетании, которого давно уже не существует, память Лиора независи- мо от его желания воскрешала в сердце этот трагический напев слепой сос- тарившейся девушки. "Спи, мой милый! - пела Сольвейг голосом матери. - Я буду охранять твой сон. Я так долго тебя ждала, и ты пришел ко мне..." В своем предпоследнем (уже звуковом) письме к брату Лиор Григ сказал об этой песне следующие слова: "Она преследовала меня всю жизнь. С этой пронзительной мелодией я просыпался по утрам, с нею же засыпал. Даже в мучительные часы бессонни- цы, которая, как ватой, обложила меня с юных лет, в моем мозгу звучала эта песня. Те слова Сольвейг, которые выпевала мать у моей колыбели, на иврите звучали пародийно. Это я понял, будучи уже взрослым человеком. Музыка Грига не требует слов Ибсена. Этот перевод, очевидно, сделал один из наших многочисленных полупрофессионалов-поденщиков, которые, всю жизнь просидев под своими пальмами, тоннами перерабатывают айсберги Гам- суна и Сведенборга в пресную воду. Но из этой песни я уже не могу выки- нуть ни слова. Что записано детством, стирается только смертью..." Старший брат Лиора Эди Григ был архитектором. Он, в отличие от млад- шего брата, довольно органично вписался в израильскую действительность шестидесятых годов. Закончив архитектурный факультет в Сорбонне, Эди по- началу занимался индивидуальными проектами - строил виллы и бассейны, ротонды и террасы. Но со временем пришел к выводу, что массовое строи- тельство предпочтительней, поскольку не так обязывает. Он перешел на го- сударственную службу и стал строить целые районы и даже города. Благо, в этой стране городом мог считаться небольшой квартал из десятка-другого домов. Города Эди были похожи друг на друга одним непременным качеством: все они были одинаково безлики. В общем, старший брат стал архитектором-графоманом. Проекты выходили из-под его руки с курьерской скоростью. Эди был относительно богат и счастлив. Лиор представлял собой полную противоположность старшему брату. Он также учился в Сорбонне на архитектурном факультете, но затем перешел на историко-филологический. Если старшего брата интересовало будущее, то младшего - прошлое. Если старший всегда думал о прагматической перспек- тиве, то младший все время искал перспективу духовную. Если старший жил благополучной, сытой, оседлой жизнью, то младший все время скитался. Ес- ли старший испытывал полное удовлетворение от своего существования, то младший был глубоко разочарован жизнью, что, правда, не мешало ему испы- тывать иногда мгновения самого высокого просветления. Лиор не вписывался ни в какую среду, кроме интерьера китайского доми- ка. Он был небольшого роста, худощав, черноволос. Его смуглое лицо (ро- дители - выходцы из Марокко) носило какой-то желтоватый оттенок. Глаза были расставлены широко и почти всегда полуприкрыты. Нос у Лиора был ма- ленький, приплюснутый. Большинство приятелей по университету относились к нему с усмешкой или пренебрежением. Его идеи поднимались на смех, его увлечение китайс- ким языком считалось глупостью. Его называли чудаком и придурком (чуда- ком реже). Такое отношение к себе он встречал везде, где бы ни появлял- ся. Может быть, именно потому, что везде он появлялся с одними и теми же навязчивыми речами о строительстве китайского домика. Уезжая в Париж, 21-летний Лиор уже знал, что больше домой не вернет- ся. Он уже знал, что больше не увидит ни мать, ни отца. Поэтому прощание было тяжелым. Мать чувствовала, что "маленького Грига" - так она называла сына в довольно частые минуты просветленной нежности - что-то гнетет. Но не могла понять, что именно. А Лиор уже ощущал в себе смутные силы, он уже понимал, что эти силы уведут его в иной мир, в котором ни матери, ни отцу не будет места. Из университета Лиор вышел основательно образованным человеком - спе- циалистом по восточной филологии и древнекитайской архитектуре. Отказав- шись от предложения брата приехать в Израиль и создать совместную про- ектную компанию, Лиор ринулся в Юго-Восточную Азию. Семь лет провел он в отдаленных китайских провинциях и построил там два китайских домика. Один из них был разрушен селевым потоком, другой сожгли местные крестьяне, возмущенные наглым вторжением иностранца на их территорию. Затем два с половиной года Лиор бродил по Японии и Южной Корее. Потом перебрался в Колумбию, где снова построил китайский домик, был аресто- ван, попал в тюрьму и ослеп. И, наконец, он оказался в Восточной Африке, где и закончил свой странный жизненный путь, достигнув, как считает его брат Эди, поставленной цели. Эди регулярно снабжал Лиора деньгами, где бы тот ни находился. Стар- шему брату доставляло удовольствие заботиться о младшем. Он беспрестанно звал его в Израиль, но в глубине души считал, что любить брата на расс- тоянии гораздо удобнее. Он не ощущал в себе особенной привязанности к Лиору, но думать о том, что где-то по свету странствует родственная ду- ша, было прия

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования