Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Сельц Евгений. Новеллы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -
ж- нику Мартину Лессу в его мастерской. В конце концов Рон понял, что уже не любит свою жену. Он понял, что такая она ему не нужна. От белоснежной коровы Ио не осталось ни рожек, ни ножек. Богиня канула в небытие, уступив место своему неудобоваримому образу и подобию. В один прекрасный день Рон объяснился с Шошаной. Объяснился холодно и откровенно, как привык объясняться с ней раньше. - Я не люблю тебя, - сказал он. - Ты мне неприятна. Я ухожу. Ты мо- жешь оставаться здесь. И, прошу тебя, давай расстанемся мирно. Тебе все равно меня не удержать... Шошана выслушала эти слова молча, с каким-то зловещим холодом в гла- зах. На мгновение Рону показалось, что перед ним сидит молодая Шошана, девушка, богиня, корова Ио. Но пять слов, произнесенных "богиней", вер- нули его на землю. - Я не хочу больше жить, - мстительно сказала она. Затем тяжело под- нялась с кресла и шаркающей походкой пошла на кухню. На ее оплывших но- гах были плюшевые тапочки с помпончиками в виде совершенно идиотских бе- лых ежиков. Стало быть, они расстались. Рон оставил Шошане квартиру, а сам переб- рался к любовнице, на которой вскоре женился. А через три месяца вышла в свет прелестная повесть писателя Рона Мора "Белоснежная корова Ио". "Р. забыл ее гораздо быстрее, чем предполагал, - писал Рон в этой по- вести. - Ему так хорошо жилось нормальной жизнью, обыденными заботами, так хорошо спалось с нормальной женщиной, которая, кстати, души в нем не чаяла, что образ его бывшей жены умалился в памяти до случайного эпизо- да. Но Ио напомнила о себе самым трагическим образом. Как-то ранней весной Р. гулял по тель-авивской набережной. Погода стояла на редкость чудесная. Южное солнце еще только набирало силу. Мир был полон запахов и света. Неожиданно внимание Р. привлекло маленькое радужное пятно в дальнем конце пляжа. Сначала ему показалось, что это обрывок какого-то плаката или брошенное покрывало. Но подойдя поближе, Р. понял, что принял за пятно девушку в цветастом платье. Она сидела прямо на песке и смотрела на море. Р. почувствовал, что какая-то теплая волна поднимается с низа живота и обдает сердце. На мгновение он ощутил сладкое удушье... Это продолжа- лось, наверное, несколько секунд. Очнувшись, Р. провел рукою по глазам, сплюнул и поспешил домой. Через несколько дней он снова увидел эту девушку. Она сидела на преж- нем месте в прежнем платье. Сейчас Р. знал уже совершенно определенно, что именно такое платье было на Ио во время того самого сеанса у Худож- ника. Р. подошел поближе. У девушки были светлые волосы и довольно полные белые руки. Она не загорала. Она просто сидела и дышала воздухом. - Ио?.. - окликнул Р. Она обернулась, и он понял, что пропал. Да, это была Ио. Та же богиня Ио, только чуть постарше, слегка похудевшая, но такая же крепкая, такая же полная жизненных сил. - Здрасьте!.. - произнесла она тягуче, одними губами (или Р. только показалось, что она это произнесла?). Выражение ее лица было такое же отстраненное, как и в прежние, счастливые для нее времена. - Ио, это ты? - не унимался Р. Она встала, плавным движением Киприды стряхнула с платья песок и пош- ла в сторону одного из роскошных отелей. Очарованный Р. двинулся за ней... Она обогнула отель, вышла на улицу Аяркон и пропала из виду. Р. бро- сился в одну сторону, в другую - ее нигде не было. Он побежал обратно к морю, но и там никого не обнаружил. Р. сел на гранитный парапет и достал сигарету. Прикуривая, он вновь увидел ее. Она стояла у распахнутого окна отеля на третьем этаже и призывно махала ему рукой. Он ринулся в отель, чудом не попав под колеса пронесшегося мимо автобуса. Перебежав дорогу, он увидел, что Ио выходит из дверей маленького кафе, расположенного в соседнем здании. Вернее, сквозь двери: табличка "Closed" даже не шелох- нулась. Эта была самая настоящая гонка. Гонка за лидером. Р. бежал изо всех сил, он задыхался, спотыкался, один раз даже упал, разбив колено и ра- зорвав брюки, но бежал, бежал без остановки. Мозг сверлила единственная мысль: "Только бы не упустить ее! Только бы не упустить!.." Названия улиц сменяли друг друга со скоростью титров в старых кинолентах: Фриш- ман, Дизенгоф, Давид Бен-Гурион, Адаса, Ибн-Гвироль, Арлозоров... Внезапно его окатила ледяная волна разреженного кондиционированного воздуха: Р. бежал по стерильным коридорам больницы. Он поднимался по ступенькам, заглядывал в разные двери, вновь спускался, наталкивался на людей, извинялся на ходу, и бежал, бежал, бежал... Цветастое платье, как призрак, время от времени возникало в дали коридоров, указывая ему доро- гу. Силы Р. были на исходе. Он чувствовал, что его бедное сердце вот-вот выскочит из горла. На одной из многочисленных лестниц Р. споткнулся. Он попытался ухватиться за перила, но ослабевшие пальцы сорвались с никели- рованной стойки. Р. потерял равновесие, покатился по ступеням вниз и по- терял сознание... Он стоял посреди просторной больничной палаты и ежился от холода. Прямо перед ним, у маленького зарешеченного окна, на казенной больничной тележке лежал труп, с головой накрытый радужной простыней. Р. сделал три механических шага вперед и резким движением заводной игрушки сорвал покрывало. Перед ним лежала Ио. Совершенно голая и безумно прекрасная. Она была мертва. Смерть вернула ей все утраченное в последние месяцы. Она лежала нагая, умиротворенная, сердечно-равнодушная, как прежде. Она уже не ощу- щала целостности окружающего мира - она стала его неотъемлемой частью. Ее тело уже не дышало, но всем своим естеством - естеством смерти - страстно хотело дышать. Каждая линия, каждый изгиб были продуманы и вы- верены Высшим Существом, Абсолютным Мастером, Демиургом. И только не- большой глянцево-бледный шрам вокруг левого соска немного портил общее впечатление..." На самом же деле Шошана вовсе не умерла. Через год после развода с Роном она обратилась к религии, вернулась к ответу, так сказать, вышла замуж за пожилого ешиботника, нарожала ему целую армию детей и, кажется, была счастлива. Так что в этом смысле писатель Рон Мор что-то напутал. Маньяк (франц. maniaque, от греч. mania - безумие, восторженность, страсть) - умственно необразованный человек, имеющий болезненно высокую потребность действовать. Клод Буайе. Словарь для моих друзей Ехали медведи на велосипеде. В ямку бух!.. Раздавили сорок мух! Из детских присказок Грянула увертюра. Первая скрипка сразу же сфальшивила, и Альберто Са- винио*, стоявший за дирижерским пультом, швырнул в скрипача партитурой. На фоне закрытого бархатного занавеса, на котором льежскими умелицами был вышит огромный синий козел, появился Жан Поль Сартр в обтягивающем трико телесного цвета и огромном напудренном парике. Он сделал несколько безумных танцевальных па, громко взвизгнул и прыгнул в оркестровую яму. Грохот падения заглушили ударные инструменты, вступившие на три с поло- виной такта раньше времени. Первая скрипка снова дала маху, взяв вместо фа диез соль. Савинио запустил в скрипача кочергой, которую использовал в качестве дирижерской палочки. Вдоль по авансцене пронеслись взвихренным пассажем Хайдеггер, Берен- бойм, Буссеман и Гуссерль. Они держали друг друга за короткие поролоно- вые хвостики, торчавшие из-под складок их пестрых юбочек. Веселая стайка промчалась и сгинула в кулисе, откуда незамедлительно послышался звук массового столкновения с декорацией, подобный грохоту горного обвала. Занавес медленно пополз вверх, сопровождая свое движение диким меха- ническим скрипом старых театральных лебедок и какими-то нечленораз- дельными ритмическими звуками, напоминающими русское "Эй, ухнем!". На сцене, в свете красных и желтых софитов, высился огромный беломра- морный эшафот, сработанный в виде изящного унитаза. На его крышке, воз- дев голову к колосникам, стоял напудренный до мертвенной бледности Меир Хаберман. Он стоял, распираемый изнутри какой-то торжественной силой: то ли сознанием исполненного долга, то ли послеобеденными ветрами. Он был совершенно наг и держал перед собою связанные шелковым шнурком руки, в данном случае прекрасно заменяющие фиговый листок. На его голой груди висела небольшая табличка, на которой неоновым светом пульсировала над- пись: "Это есть партызан!" Увертюра достигла апогея. Савинио отобрал у скрипача инструмент и пе- реломил его о колено. Музыкант не растерялся, достал из под стула ма- ленький детский барабан и, подобно игрушечному кролику с батарейкой "ду- раселл" в энном месте, врезал такую дробь, что со щек стоявшего на сцене Хабермана посыпалась пудра. Вновь ураганом пронеслись по сцене хвостатые девицы. И тут же появил- ся толстый палач в белом фраке и замшевой перчатке на правой руке. В этой фигуре даже с галерки сразу же узнавался Клод (Франсуа Люсиль де) Буайе. Крутанувшись несколько раз на босой ноге, палач совершил три легких прыжка и пухлой замшевой рукою ухватился за серый ворсистый канат, сви- савший из монументального ржавого бачка, расположенного над эшафотом. Скрипач врубил последнюю скорость. Дирижер трясся в такт барабанной дроби, мертвой хваткой вцепившись в деревянный пульт. Девицы снова выс- кочили на сцену, но, увидев палача, тут же с визгом удрали обратно в ку- лису. Приговоренный продолжал стоять с видом мученика, каждое случайное движение которого может окончиться конфузом. Палач привстал на носки, затем, кряхтя, присел, потом опять привстал, махнул свободной рукою и неожиданно повис на канате всей тяжестью своего большого тела. Оркестр взорвался какофонией, тубы полезли на верхи, флейты засвирис- тели, как безумные, валторны, гобои, кларнеты, тромбоны закашляли и за- чихали, пустил громоподобного петуха геликон, и все потонуло в урагане нескончаемой овации... Известный бельгийский теолог, мистик и парадоксалист Клод Буайе был человеком выдающимся по трем причинам: будучи теологом, он не верил в Бога, занимаясь мистикой, утверждал, что Дьявола не существует, а в пре- дисловии к своей последней книге "Парадоксы от Буайе" заявил, что прожил совершенно банальную жизнь обычного льежского обывателя. Скончался Буайе весной 1956 года в столице Бельгии от сахарного диа- бета. Итоговую черту под своей "банальной жизнью льежского обывателя" Буайе подвел таким образом. Перед тем как впасть в предсмертную кому, он заявил своему секретарю Рихарду Беренбойму: - Жил грешно, а умер смешно. Беренбойм, образованный по всем статьям выпускник Сорбонны, филолог, лингвист и полиглот, снабдил эти последние слова мэтра следующим коммен- тарием: "Зная привычку Буайе в критических случаях цитировать малоизвестные источники, я записал его последние слова и бросился на поиски. Через два с лишним месяца мне удалось отыскать источник цитаты. Последовательность моих изысканий была таковой. Первым делом я перевел его слова, сказанные по-французски, на семь языков - английский, немецкий, испанский, итальянский, русский, греческий и иврит. Других языков мэтр не знал. Фраза рифмовалась только в двух случаях: на итальянском и русском. Итальянский я отмел сразу, поскольку в нем что ни фраза, то обязательно стих. (Мэтр считал этот язык - язык "си", как говаривал великий Данте - слишком легким для оценки критических событий.) Однажды в Риме он заявил мне, что жизнь была бы не такой скучной, если бы итальянцы матерились по-русски. "Они не ругаются, - заявил он мне тогда. - Они поют. Противно слушать!" В общем, я остановился на русском и буквально через месяц набрел на источник этой цитаты. В одном из русских архивов в 1911 году была найде- на рукописная заметка профессора Московского университета Колыванова, который являлся специалистом по русской поэзии восемнадцатого века. За- метка была посвящена эпизоду смерти знаменитого русского поэта Ивана Баркова. Ее текст гласил: "Иван Семенович Барков был человеком широко образованным, прекрасно владел латынью и греческим, служил переводчиком в Академии наук, написал замечательную биографию Антиоха Кантемира, приятельствовал с Ломоносовым и Тредиаковским. Однако, несмотря на такое образование и окружение, нес- мотря на свой несомненный поэтический дар, большую часть своей жизни Барков провел в кабаках и публичных домах. Распутничая, он не задумывал- ся о том, что губит свой талант. И даже в смерти остался таким, каким был в жизни. Из разных источников известно, что скончался Иван Семенович в ре- зультате падения с лестницы в одном из самых грязных притонов Санкт-Пе- тербурга. Он был пьян, его рука соскользнула с перил, и он сверзился с высоты второго этажа, ударившись при этом головою об угол печки. Сходили за лекарем. Тот осмотрел рану и пришел к выводу, что положе- ние безнадежное. Так оно и оказалось. Перед самой смертью Барков пришел в сознание и произнес такую фразу: - Жил грешно, а помер смешно!.. Потом хохотнул ужасным перегаром в лицо склонившемуся над ним лекарю и весело скончался". Далее Колыванов приводит детальный разбор одного из последних стихот- ворений Баркова, который я опускаю за невозможностью более или менее точно перевести на французский многочисленные цитаты". Рихард Беренбойм включил этот комментарий в свою книгу "Жизнь и труды Клода Буайе", изданную в 1963 году в Париже. К этому времени бывший сек- ретарь знаменитого бельгийца сам стал достаточно известен и не постес- нялся быть в своей книге предельно откровенным. На волне этой открытости он не утаил от читающей публики даже некоторые тайны личной жизни мэтра. В частности, он не преминул указать в своей книге, что Буайе никогда не был женат вовсе не потому, что считал женщин порождением темных сил, а скорее потому, что имел ярко выраженные противоестественные наклонности. Будь Буайе жив, он, возможно, сильно обиделся бы на своего секретаря и даже обругал бы его по-русски. Но он умер и уже никак не мог ответить на такой, скажем, пассаж: "Фраза Ивана Баркова, произнесенная мэтром перед кончиной, была весьма символична. Она подводила итоговую черту под одной большой и, увы, несбывшейся мечтой Буайе. Всю свою жизнь мэтр стремился стать от- важным человеком. Но это ему удавалось только на бумаге. В быту же он был достаточно пуглив и даже трусоват. Во время оккупации он не нашел в себе смелости даже эмигрировать в США, хотя такая возможность у него бы- ла. Всю войну он просидел в подвале своего льежского дома. А впос- ледствии называл себя подпольщиком в самом буквальном смысле этого сло- ва. Как ни смешно, но русский поэт-матерщинник, сотадист** времен импе- ратрицы Елисаветы представлялся Буайе эталоном отваги, органичным синте- зом литературной и жизненной доблести. Впрочем, все это мои домыслы. За десять лет моего общения с мэтром имя Баркова ни разу не всплывало в наших беседах. Вполне возможно, что предсмертная фраза Буайе и фраза, приписываемая Баркову, - суть случай- ное совпадение". Рихарду Беренбойму не удалось превзойти славу своего знаменитого учи- теля. После смерти мэтра он издал несколько довольно кислых книг, больше скандальных, чем научных, а затем сделал карьеру в иной сфере. Последняя брошюра Беренбойма претенциозно называлась "Равнение на Рильке!". В ней он намекал на свою принадлежность к клану всемирно из- вестных секретарей. В этой брошюре семьсот восемьдесят три раза встреча- ется личное местоимение "я", триста шестьдесят раз автор апеллирует к Рильке, триста двадцать восемь раз - к Эккерману и двенадцать раз - к Николаю Дамасскому. Про Гете, Родена, царя Ирода и Буайе говорится скупо и достаточно поверхностно. Брошюра имела довольно обширную критику. В одной из своих статей о ней упомянул даже сам Жан Поль Сартр, переведя ее автора из клана все- мирно известных секретарей в институт денщиков времен Первой мировой войны и, таким образом, комплиментарно поставив Беренбойма в один ряд с бравым солдатом Швейком. Интересен и тот факт, что после смерти Беренбойма (а скончался он в Париже в 1974 году) нашелся человек по фамилии Буссеман, который написал биографию покойного и издал ее за свой счет небольшим тиражом. В этом опусе Рихард Беренбойм предстал перед современниками человеком неординарным, талантливым и даже гениальным. "Исследуя творческие манеры Беренбойма и Буайе, - пишет Буссеман, - я пришел к выводу, что ряд зрелых произведений мэтра был написан при ак- тивнейшем участии его секретаря. Во многих философских выводах, приписы- ваемых Буайе, наблюдается почерк Беренбойма. А некоторые сентенции прос- то списаны из студенческих дневников Рихарда, которые он вел в начале сороковых годов, еще до знакомства с мэтром. Как писатель и философ Буайе иссяк в конце тридцатых, после того как написал свои знаменитые "Пути неисповедимые". Иначе зачем ему понадоби- лось нанимать к себе в секретари еврея? Ведь он, как известно, евреев не особенно жаловал. И даже изучая их язык, писал, что делает это из прин- ципа: "Познай чуждое". Имеются неоспоримые свидетельства того, что Буайе познакомился с первыми научными трудами Беренбойма еще во время Второй мировой войны. Нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что в минуты хо- рошего расположения духа Буайе обращался к своему секретарю точно так же, как император Веспасиан, будучи еще простым римским генералом, обра- щался к пленному Иосифу Флавию. А именно - он называл Рихарда "мой ев- рей". Кто такой этот Буссеман, тогда не было известно никому. Но его стиль наводит на мысль о том, что "Творческий путь Рихарда Беренбойма" есть не что иное, как произведение самого Рихарда Беренбойма, написанное им не- задолго до смерти и отпечатанное в согласии с его завещанием. Мог ли Буссеман, который утверждает, что не был лично знаком с Буайе, написать такую, к примеру, фразу: "Как это часто бывает в жизни, секретарь оказался порядочнее и в са- мом прямом смысле слова отважнее своего патрона. Он не только откровенно признал за мэтром ряд душевных и физических пороков (лично я об этом был прекрасно осведомлен), но и вопреки этим порокам продолжил дело своего учителя. Он не только развил ряд положений мистического учения Буайе, но и поднял это учение на небывалую высоту. А в конце жизни стал вдобавок ко всему еще и вице-президентом Всемирной лиги сексуальных меньшинств, гомосексуалистом при этом не являясь!" Буссеман пишет, что идея памятника Буайе, установленного в 1960 году на его родине в Льеже, принадлежала также Беренбойму, а не самому Буайе, который, как известно из официальных источников, последние двадцать пять лет своей жизни не расставался с такой надеждой, заказывая, что твой Бальзак, разным скульпторам эскизы своего собственного бюста. В подт- верждение этого довода Буссеман приводит пометку Беренбойма, сделанную карандашом на пачке от сигарет "Голуаз". Пометка гласит: "Сартра расстрелять, а Буайе поставить памятник. Р.-М. Б-бойм. 17.03.1944". На четвертой обложке "Творческого пути Рихарда Беренбойма" помещен портрет Буссемана. Подпись гласит, что это фотография. Однако создается впечатление, что это хорошо отретушированная репродукция с известного портрета Данте Алигьери, нос которого выпрямлен, волосы пострижены, а голова не покрыта. Об авторе сообщается только, что зовут его Жозеф Буссеман и что он является научным консультантом при "Вестнике Королевской Академии наук Бельгии". Но эти скупые сведения сторицей окупаются в тексте самой кни- ги. "С Рихардом Беренбоймом мы познакомились так давно, что я уже и не упомню, где и при каких обстоятельствах. До конца

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования