Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Сельц Евгений. Новеллы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -
его дней мне казалось, что мы дружим вечно". Так Буссеман начинает свою книжку. А вот как он ее заканчивает: "К сожалению, я не курю и у меня под рукою нет ни пустой пачки из-под сигарет "Голуаз", ни огрызка карандаша. В ином случае, за- канчивая свой труд, я непременно бы начертал на случайной поверхности такие строки: "Сартра расстрелять, а Беренбойму поставить памятник! Ж. Б-ман, 06.09.1976". Очень подозрительной выглядит и эта единодушная нелюбовь Беренбойма и Буссемана к философу и писателю Сартру. В тех работах Беренбойма, кото- рые хоть как-то претендуют на некую научную значимость, имя Сартра почти не упоминается. Разве только при описании многочисленных бесед Буайе с Гуссерлем и Хайдеггером. Сам Буайе, кстати, очень высоко ценил Сартра. В романе "Райский подорожник" (1945) он, можно сказать, с пафосом воспел сугубо философский трактат последнего "Бытие и ничто". "Никогда не пода- вайте руки этому человеку, - писал Буайе, обращаясь к современникам. - Он отвернется от вас с высокомерием Дьявола. Никогда не одаряйте его ми- лостью - он отвергнет ее с достоинством Бога. Сартр - антипод по отноше- нию к любой плоскости вашего мышления. С чем бы вы к нему ни пришли, его точка зрения всегда будет иной". Эти слова, кстати сказать, оказались в каком-то смысле пророческими. Через семь с половиной лет после смерти Буайе Жан Поль Сартр демонстра- тивно отказался от Нобелевской премии. Несколько лет назад в Иерусалиме я встретил неожиданного знакомого. Встреча произошла в небольшом кафе в здании русского культурного центра. Мой знакомый отрекомендовался мне как критик и публицист Меир Хаберман. Его сопровождала молоденькая красотка, и такое представление имело смысл хотя бы потому, что Меира Хабермана я знавал в Москве под именем Миши Дружникова. Миша-Меир постарел, осунулся, выглядел гораздо кислее своих сорока восьми лет. Его прекрасная (некогда черная с проседью) борода выцвела и поредела. Неизменные крупные веснушки скрылись под плотным израильским загаром. Мы разговорились, выпили, затем пошли к Мише-Меиру домой и просидели там за бутылкой и разговорами до самого утра. Раньше близки мы не были, но на такую длительную беседу нас спровоци- ровало одно знаменательное обстоятельство: в кафе после пятой или деся- той рюмки Миша узнал, что на сегодняшний день моей настольной книгой яв- ляются "Парадоксы от Буайе". - Не может быть! - сказал он, пытаясь придать своему лицу выражение ужаса. - И ты туда же?! Короче, вскоре выяснилось, что в Иерусалиме Миша преподает философию ("От нечего делать, старик... От некуда податься..."). Несколько лет на- зад он попал в Лион на какую-то международную научную конференцию ("Ха- лява, старик, дело святое..."). И там, на этой конференции, он познако- мился с профессором из Брюсселя Жозефом Буссеманом ("Редкая, доложу те- бе, старик, скотина!..") Впрочем, все по порядку. В России публицистом и критиком Миша был также "от нечего делать" и "от некуда податься". Основную заработную плату он получал как научный сотрудник института марксизма-ленинизма, того самого, который выходил своим фасадом на Пушкинскую улицу, а, изви- ните, торцом смотрел на здание Моссовета. (Фасад украшали три слепых ба- рельефа - Ленин, Маркс и Энгельс. Остряки советовали прибавить к ним еще троих: Гомера, Мильтона и Паниковского. В торце, прячась за памятником князю Долгорукому и кося глазами на ресторан "Арагви", стоял еще один Ленин, небольшой и бронзовый.) В этом институте Миша творил диссертацию на тему, каким-то образом связанную с воззрениями Буайе. Но это еще не все. Стоит особенно выделить тот момент, что на протяжении почти восьми лет Миша являлся официальным секретарем некоего матерого московского критика, фамилию которого я здесь не привожу по соображениям этического характера. Назовем его Ф.Ф. Этот Ф.Ф. был убежденным мракобесом, служил власти верой и правдой, и за соцреализм готов был живот положить. (Впро- чем, насчет живота я не уверен.) Миша работал на своего патрона, как вол, сочиняя за него рецензии, отзывы и даже статьи. Ф. Ф. щедро оплачивал услуги секретаря, но к сугу- бо официальной сфере своей деятельности его не подпускал: все три опуса Леонида Брежнева он добросовестно отрецензировал сам, что нанесло серьезнейший удар по Мишиному самолюбию. Миша Дружников был крайне тщес- лавен. Именно в то время настольной Мишиной книгой и стало откровение Рихар- да Беренбойма "Равнение на Рильке!". Неисповедимыми путями Миша стал по- дозревать и себя в принадлежности к великому клану секретарей, той самой якобы челяди, которая делает королей королями. Миша, конечно, прекрасно понимал, что его патрон в подметки не годится ни одному из упомянутых в книжке Беренбойма лиц. Он сознавал, что сравнивать секретаря Дружникова с секретарем Эккерманом - то же самое, что сравнивать писателя Брежнева с писателем Гете. И все же идея творческого секретарства увлекла Мишу настолько, что вместо диссертации на тему "Бесплодные поиски истины в фундаментальной онтологии Мартина Хайдеггера" он написал объемистую ру- копись под названием "Оправдание Беренбойма". Он с такой страстью отдавался этому труду, в котором, как мне предс- тавляется, личных местоимений "я" было раз в десять больше, чем в рабо- тах самого Беренбойма, а упоминания Гете, Родена, Буайе, Брежнева и Ф. Ф. были вообще сведены к минимуму, что во время нашей встречи цитировал некоторые отрывки своей рукописи наизусть. - Книгу Буссемана я прочитал уже здесь, после того как этот плагиатор подарил мне ее в Лионе, - кричал Миша, брызгая слюной. - Теперь я знаю, почему моя рукопись пропала. Ее у меня выкрали специально для того, что- бы все лавры достались этому бельгийскому пройдохе... - Какие лавры?.., - пытался я урезонить разбушевавшегося философа. - Ты занимался своей рукописью в начале восьмидесятых, а книжка Буссемана вышла в 1976 году... Но убедить Мишу было невозможно. - Хочешь знать, чем начинается моя рукопись? - задыхаясь, вопрошал он. - Она начинается словами: "С Рихардом Беренбоймом я, к великому со- жалению, знаком не был. Но до конца его дней мне казалось, что дружим мы вечно"... - А как насчет пачки из-под сигарет "Голуаз"? - спросил я. - Какой еще пачки? Оказалось, что книжку Буссемана Миша так до конца и не дочитал. От ненависти к плагиатору. Тогда я вкратце рассказал ему историю с карандашной пометкой Берен- бойма. Миша был в полном восторге. - Вот это правильно! - орал он, размахивая стаканом. - Как верно ска- зано! Расстрелять! Всех расстрелять! И Сартра! И Гуссерля! И Буайе! И Буссемана! И... Беренбойма! - А кому же поставить памятник? - поинтересовался я. - И кому же поставить памятник? - повторил Миша мой вопрос и внезапно сник. - Ты знаешь, старик, - печально сказал он немного погодя. - Мне ка- жется, что все они маньяки. - Кто? - Ну все эти рихарды, клоды, жозефы, мартины, эдмунды, жан-поли... Когда я восстановлю и издам свою рукопись, я обязательно включу в нее новую главу. Назову ее "Парад маньяков, или Эпитафия буссеманам". У меня уже есть ключ для этой главы... Вот слушай... Миша влил себе в глотку еще сто граммов водки, крякнул, тряхнул голо- вой и процитировал: - Ага! - кричит жена во сне. - Ага! Поймала я барана за рога! - Опомнись, милая, Господь с тобою! - Проснувшись, муж ответствует ей так, - Ведь ты во сне своей рукою Меня схватила за елдак! - Это Барков. Иван Семеныч. Я приведу эту цитатку, а вывод сделаю та- кой: буссеманы, мол, взялись не за свое дело. Ими, дескать, двигало не- померное тщеславие присоседиться к великому человеку. И, как это часто бывает в подобных случаях, они, вместо того чтобы схватить барана за ро- га, схватили его, извини, за елдак... Как тебе нравится такой ход? - Замечательно, - ответил я. - Это будет такой удар, от которого Бус- семан уже не оправится... На этом мы с Меиром Хаберманом и расстались. Я приехал домой, отос- пался, а вечером, стряхнув с себя похмельное оцепенение, сел в кресло и раскрыл "Парадоксы от Буайе" на случайной странице. И вот что я прочи- тал: "Не есть ли горячность, честолюбивая страсть, которые вкладывает че- ловек в поиски ума, убедительнейшее доказательство того, что ум является чуждой, несвойственной человеку чертой? Больше всего на свете человеку хочется того, чего у него нет, чего он не может и не должен иметь". Я перевернул страницу. "Наивысшим состоянием цивилизации должно, очевидно, быть такое состо- яние, когда все жизненные вопросы будут разрешаться посредством легкой игры чистых идей, без малейшей потребности в козлах отпущения, придающих идеям вещественность и плотскость". Я перевернул еще одну страницу. "Оказываясь перед живописным произведением, не воспроизводящим карти- ны действительности, умственно необразованный человек задается вопросом: "Что это значит?" Умственно необразованный человек во всем усматривает какую-то цель. Он считает, что всякая земная вещь подчинена определенной цели и что цель эта указана в значении самой вещи. По его мнению, чем выше интел- лект и глубже ум, тем настойчивее мысль и целенаправленнее действие... Умственно необразованный человек объединяет ценность и цель. Он не допускает, что жизнь может и не иметь цели, что в жизни может и не быть Бога..." "Ничто, о темные люди, не преследует в словах Ницше ту цель, о кото- рой думаете вы. Хорошо бы ввести правило, позволяющее избегать этих безнравственнейших ошибок. Отделить плевелы от пшеницы. Запретить, чтобы темные люди смешивались с людьми-светочами и прибирали к рукам их "не- постижимые слова". Я захлопнул книгу, взял с журнального столика пачку сигарет "L&M", разодрал на ней целлофановую рубашку и на бело-красной поверхности ог- рызком моего карандаша мелко написал: "Хабермана и всю его шайку изоли- ровать! Буайе оставить в покое! Е. С-ц, 24. 10.1996". __________________ * Альберто Савинио - наст. имя Андреа Де Кирико (1891-1952) - итальянский писатель, художник, музыкант. В новелле использованы фраг- менты его эссе "Intelligenza" ("Ум") и "Nietzsche" ("Ницше"). ** Сотадизм - распутство, похоть. По имени греческого поэта Сотада (III век до н.э.), сочинявшего насмешливые и непристойные стихи в эпоху греко-египетского монарха Птолемея Филадельфа (283-247 гг. до н. э.). Большинство наших занятий - лицедейство. Mundus universus exercet histrioniam ("Весь мир занимается лицедейством" - Стих Петрония, приводимый Юстом Липсием). Нужно добросовестно играть свою роль, но при этом не забывать, что это всего-навсего роль, которую нам поручили. Маску и внешний облик нельзя делать сущностью, чужое - своим. Мы не умеем отличать рубашку от кожи. Достаточно посыпать мукою лицо, не посыпая ею одновременно и сердца". Мишель Эйкем де Монтень. Опыты - Каков ты? - спросил Он. - Я таков, каким Ты меня создал. - Ты - моя ошибка, - загрохотал Он. - Нет! - закричал я. - Ты не умеешь ошибаться! Я такой же, как все!.. - Нельзя быть одновременно всеми! Ты - ошибка!.. - В чем же Ты ошибся? - Я забыл вложить в тебя характер... Авицур Бар-Нигун. Разговор мавра с Аллахом Человек, о котором я хочу рассказать, погиб более десяти лет назад. Он попал под поезд. Мало того, что он умудрился найти в этой пустыне по- езд, он еще и выпрыгнул на рельсы в совершенно невменяемом состоянии, то есть будучи сильно пьяным. Так, во всяком случае, говорили очевидцы тра- гедии. - Он распевал фривольные песни, шатался из стороны в сторону, приста- вал к людям стоящим на платформе, - рассказала на следствии одна из сви- детельниц - толстая пожилая дама с большой бородавкой на щеке. - Лично мне он прошептал на ухо, что я потрясающе красива. В общем, вел себя крайне оскорбительно... - Накурился травки, - констатировал молодой солдат, который также оказался свидетелем. - Только травка может давать такой замечательный эффект. На себе испытал. Медицинская экспертиза, вопреки всем этим показаниям, установила, что в крови погибшего не было ни миллиграмма алкоголя. Следов наркотического воздействия также не было обнаружено. Тем не менее следствие закончилось в течение двух часов. Было решено, что беднягу постиг приступ внезапного помешательства. Судьба этого человека интересна тем, что он прожил в полном смысле слова дерзновенную жизнь. Не являясь творцом в привычном для нас понима- нии, он был вдохновенным лгуном, актером, лицедеем. Не по профессии, а по призванию свыше. ...Этой ночью мне приснился удивительный сон. В нем был один эпизод, который меня просто потряс. На большом правительственном банкете - прав- да, неизвестно какого правительства; там мелькали совершенно не совмес- тимые за одним столом личности, например, Шарль де Голль, Анвар Садат, Уинстон Черчилль, Голда Меир, Че Гевара, Хемингуэй, маршал Малиновский, Питер Устинов и почему-то Сервантес с оторванной рукой; все, между про- чим, были с молоденькими женами - так вот, на этом самом банкете я ока- зался в шортах и пижамной куртке. Было так стыдно, как бывает только во сне. Я бросился вон и неисповедимыми путями сна выбрался на крышу огром- ного небоскреба. Огромного - слабо сказано. Это была настоящая Вавилонс- кая башня, построенная из скользкого пещерного камня и ржавого железа. Глянув вниз, я не увидел земли. Только облака - со спины. Сразу же, как это бывает только во сне, я понял, что должен спуститься. Вокруг не было ни чердачных окон, ни дверей. Я начал спускаться по узким карнизам. Не- которые из них были соединены друг с другом хлипкими алюминиевыми лест- ницами. С других я спускался на невесть откуда взявшихся веревках. На третьем ярусе спуска я ощутил, что не один. За моей спиною кто-то тихо дышал... Таль не отдавал себе отчета в своем вдохновении. Он вообще не отчиты- вался перед собой в своих поступках. Какая-то теплая рука вела его сквозь жизнь, указывая, когда это требовалось, как надо себя вести и ка- кое действие надо совершать. Эта рука, очевидно, и столкнула его тогда на рельсы, под колеса одного из четырех поездов (в каждом по два ваго- на), которые бегали (это слишком сильно сказано) по просторам (тоже пре- увеличение) нашей страны. Если избавить его биографию от подробностей, от ответов на вопрос "как?", то можно сказать, что Таль был везунчиком. В жизни у него полу- чалось все. Он с отличием закончил школу, отслужил в боевых частях ар- мии, поступил в университет, защитил докторскую диссертацию по экономи- ке, работал в министерстве планирования начальником отдела, метил в ге- неральные директоры, и без всяких сомнений попал бы на это место, если бы не бредовая идея, пришедшая в голову кому-то из великих сионистов. Я имею в виду идею построить в Израиле железную дорогу. Впрочем, повторю: Таль не был властен над своей судьбой. В определен- ный момент эта упрямая рука все равно столкнула бы его куда-нибудь в пропасть, в море, под колеса автомобиля, наконец. Его смерть была так же записана в Вышних, как и его жизнь. Он был моим дальним родственником по отцовской линии. Мы не были зна- комы, даже шапочно, но из разрозненных сведений о нем (в том числе и из его снов, которые он с воодушевлением педанта наговаривал на древний магнитофон "Грюндиг") мне удалось составить некий портрет этого в самом буквальном смысле баловня Судьбы. ...накатило на меня, как наваждение. Сначала я услышал ЭТО ДЫХАНИЕ. Оно было тихим, легким, нежным, непередаваемо свежим. Оно не слышалось, оно происходило. Прежде чем оглянуться, я подумал, что так дышать может только она, Ли... Ли была моей первой любовью - любовью в четырнадцать лет. Мы учились в одной школе, я - на класс младше. Она была красивой и очень гибкой де- вочкой. Ее темные волосы всегда были коротко подстрижены. Одевалась она неизменно в спортивную майку и мини-юбку. Менялся только цвет материи. Ее ноги... впрочем, они были красивы и только. Больше всего меня вдох- новляли ее голые ключицы (не плечи, а именно ключицы), из которых, как сильное молодое деревце, росла (другого слова не подберешь) удивительно стройная шея. Никогда в жизни я не желал ничего больше, чем просто пог- ладить ее ключицы. Мне казалось, что одного моего прикосновения к ним будет достаточно, чтобы, во-первых, умереть от нежности, а во-вторых, сразу попасть в Рай... Ее звали Лина. Про себя я называл ее Ли. У нее был мягкий, розовый, подвижный рот, достаточно длинный, с горбинкой, нос, исключительно чис- тая кожа и небесно-голубые глаза. Эта голубизна все портила. Я не люблю голубых глаз - они всегда обманывают... Стало быть, звали его Таль Билан. Родился он в Иерусалиме, в семье юристов. Отец его - Амнон Билан - был заместителем президента коллегии адвокатов Иерусалима. Мать, Рахель, работала в окружной прокуратуре. Детство Таля было безбедным и безоблачным. До окончания школы он ус- пел изъездить с родителями всю Западную Европу, побывать в Америке, Австралии и Новой Зеландии. Странности в его характере начались с того случая, когда отец в пер- вый и последний раз в жизни отвесил ему пощечину. Талю было тогда семь или восемь лет. Как-то раз, когда родителей не было дома, он стащил из ящика отцовс- кого стола кубинскую сигару и самозабвенно выкурил ее в туалете. Стойкий запах табака предательски продержался до прихода родителей, но когда ре- бенок был самым строжайшим образом допрошен об обстоятельствах преступ- ления, он сплел такую невероятную историю, что отец раскрыл от удивления рот, а мать даже всплакнула. Оказалось, что в отсутствие родителей в квартиру постучал некий чело- век в черном плаще. Мальчик описал его приметы с таким искусством, что можно было прямо на месте составить фоторобот преступника. От внимания ребенка не ускользнула ни ямка на подбородке, ни родинка на мочке право- го уха. Дальше дело было так. Человек в черном плаще попросил попить воды, прошел на кухню и... пропал. То есть на глазах у ребенка растворился в воздухе. Затем мальчик услышал какой-то шорох в отцовском кабинете. Он открыл дверь и увидел, что ящик стола медленно выдвигается, оттуда вы- ползает сигара, сама зажигается и, извергая клубы синего дыма, летит по воздуху в туалет. Затем раздается звук спускаемой воды, хлопают двери, и чудо полтергейста исчезает насовсем, отравив полквартиры ароматом ку- бинского табака. Купившийся на эту байку отец трижды обошел весь дом, обследовал самые темные углы, залез на антресоли и даже заглянул в уни- таз, предварительно спустив воду. Таль вел свой рассказ со слезами на глазах. Он запинался, краснел и бледнел, говорил, что испугался до смерти, молил родителей, чтобы они никогда больше не оставляли его одного. И даже не спал ночью, постоянно вскрикивая, как бы от ужаса, и заставляя мать то и дело прибегать к нему в комнату и успокаивать его. И каждый раз, когда она наклонялась к рыда- ющему сыну, ее обоняние содрогалось от стойкого табачного запаха, исхо- дившего изо рта вдохновенного лгунишки. ...История моей любви была, в сущности, банальна: Ли меня не замеча- ла. Но я с упорным постоянством еженощно спасал ее от хулиганов, выносил на руках из горящего дома, вытаскивал из бушующего моря, а затем, утром, наспех позавтракав, бежал в школу, прятался за каменным забором и ждал, когда она с подругами появится на дорожке, ведущей ко входу. И каждый раз, когда я ее видел, я умиленно шептал про себя: "Спасена!.." Знаменательную пощечину Таль получил через месяц или два после зага- дочного случая с ку

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования