Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Сельц Евгений. Новеллы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -
- Кто? - спросил Ванька белобрысого громилу Эдика - одного из ночных санитаров. - Доходяга из пятьдесят шестого, - ответил тот. - Давай, приступай! А я пошел домой... Всю глубину этой утраты Ванька осознал только тогда, когда поднялся на второй этаж, в двадцать первый номер. - Я все знаю, - сказал Дик. И Ванька впервые прекрасно понял слова на чужом языке. - Ночью у него остановилось сердце... Такое сердце... Дик плакал беззвучно. Слезы текли по его смуглым щекам и капали на рубашку. Его лицо не выражало ни горя, ни печали. Оно было хмурым. - У меня к тебе две просьбы, - сказал Дик тихим голосом. - Съезди на похороны, и когда все уйдут, положи на его могилу вот это... - он повер- нул свою коляску и указал правой рукой на раковину, лежащую на столе. - А вторую просьбу я выскажу, когда ты вернешься. Ванька спустился вниз, напросился сопровождать тело старика Гидеона в "Хеврат кадиша", пока тело обмывали и готовили к погребению, он успел сходить в магазин и купить все, что считал необходимым. Затем он поехал на кладбище, где оказался единственным "родственником усопшего". Дождав- шись, пока два бородатых черношляпых могильщика закопают покойника, Ванька вручил им обоим по двадцать шекелей и отправил восвояси. Затем он устроился возле свежего глиняного холмика среди густого столпотворения старых гранитных и мраморных плит, напоминавших прогнившие зубы кашало- та, достал из целлофанового пакета раковину, бутылку водки, полбуханки темного хлеба и бумажный стакан, разместил все это у своих ног... Выйдя из ворот кладбища, Ванька повернул на Красноармейскую, прошел два квартала в сторону железнодорожного депо, пересек узкоколейку и у деревянного пивного ларька, стоящего под виадуком, столкнулся лицом к лицу со своим братом Семеном. - Я сегодня сбегу с математики, - сказал хулиганистый Семка и протя- нул Ваньке свой портфель. - Скажи училке, что у меня пузо подвело... Он подобрал с земли сломанную ветку и стал сдирать густую маслянистую грязь с подошвы своего видавшего виды ботинка. На улице было буднично и серо. Массивная черная туча надвигалась на Фрязино со стороны Москвы и грозила превратить город в сплошной селевой поток. Туча не напоминала Ваньке ни большую черную птицу, ни большую черную рыбу, ни большой чер- ный корабль. Она была просто тучей - мутным скоплением больших и черных климатических перспектив. И ни одно человеческое лицо не привиделось ему в этом кошмаре, ни одной знакомой черты не обнаружил он в окружающем пейзаже... Ванька уходил. На могильном холмике - прямо под деревянной дощечкой с именем, фамилией и номером участка, где теперь вечно предстояло "заба- виться" старику Гидеону, - лежала морская раковина. Рядом с ней стоял белый бумажный стаканчик, до краев наполненный водкой и прикрытый сверху неровно обрезанной темно-коричневой горбушкой. О второй просьбе Дика Ванька догадался еще на кладбище. И когда она прозвучала, он не выразил ни удивления, ни протеста. На следующий день, испросив официальное разрешение у начальства, он водрузил на голову ин- валида соломенную кепку и повез его на море. Им потребовалось всего полчаса, чтобы добраться до берега. За все время пути они не произнесли ни слова. Ванька поставил каталку Дика в тени спасательной будки, взял пластмассовый стул и сел рядом. Море было спокойным и равнодушным. Необъятное жидкое пространство ко- лыхалось перед глазами двух великовозрастных сирот - инвалида и санита- ра, - как огромная неодушевленная тряпка. - Достаточно, - сказал Дик по прошествии, может быть, получаса. - По- ехали обратно... Через неделю Дик исчез из дома инвалидов. Ваньке объяснили, что его забрали какие-то дальние родственники из Америки и увезли к себе то ли в Вайоминг, то ли в Айову. - Они хотели везти его на теплоходе, - сказал вахтер, - но он устроил скандал. Заявил, что ненавидит море, и потребовал отправить его самоле- том. В общем, они его забрали. Там ему, наверное, будет лучше, чем здесь... Там все-таки Америка... Что же касается Ибана Зохова, то он, как рассказывают его местные знакомые, уволился из дома инвалидов, около двух месяцев проваландался в Тель-Авиве, а затем бросил семью и уехал на родину. Во Фрязино. Горе (Greif) - эмоция, сопутствующая скорби. Чарльз Райкрофт. Критический словарь психоанализа Эта история в свое время была хорошо известна. О ней много писали, ее обсуждали в закусочных и на рынках, за обеденными столами и на пляжах. Еще бы! Ни за что ни про что отрезать женщине голову! Авицур Бар-Нигун. Правдивые эпизоды из жизни тель-авивского рынка Пожилой человек по имени Франц Перкат вернулся домой из заграничной командировки и обнаружил в квартире собственную жену. Согласитесь, что даже на обыкновенного человека такое обстоятельство может произвести не- изгладимое впечатление. А Перкат был человеком необыкновенным. Он зани- мался парапсихологией, являлся членом-корреспондентом трех иностранных академий, профессором, почетным гражданином Харбурга и председателем международного комитета по присуждению премий имени Раймонда Луллия. Кроме того, он был чуть ли не единственным евреем от Любека до Севе- ро-Фризских островов, что, безусловно, добавляло ситуации исключи- тельности. Итак, профессор Франц Перкат был поражен. Открыв дверь своего дома и пройдя в салон, он обнаружил, что его жена Мария сидит в глубоком вольтеровском кресле возле журнального столика и просматривает двадцать шестой выпуск научного ежегодника "Психосоматика" за 17 марта 1974 года. Прелесть ситуации заключалась в том, что, во-первых, профессор Перкат был заместителем главного редактора этого журнала, а во-вторых, он при- вез с собою из Лозанны только что вышедший в свет двадцать четвертый вы- пуск ежегодника. Профессор взглянул на календарь, висящий на стене, затем щелкнул крышкой своих механических часов (подарок коллеги Ольбрехта Голлена из Берна) и удостоверился в том, что на дворе проистекает апрель 1972 года. Ни больше, ни меньше. Весьма интересная деталь: с обложки журнала, кото- рый листала Мария, на профессора Франца Перката смотрел грустно улыбаю- щийся профессор Франц Перкат в парадной черной мантии и академической конфедератке, при всех регалиях и, что особенно впечатляло, в траурной рамке. "Невосполнимая утрата", - гласила подпись. На журнальном столике стоял высокий хрустальный бокал, очевидно с во- дой. Рядом с бокалом на полированной поверхности стола лежала большая желтая таблетка - одна из тех, которые жена профессора принимала во вре- мя своих частых гипертонических приступов. Седые волосы Марии были акку- ратно уложены в большой тяжелый узел. Ее лицо выглядело достаточно здо- ровым. Во всяком случае, сквозь природную бледность явно проступал от- нюдь не болезненный румянец. Глаза женщины были чисты. Ни один лопнувший сосудик не нарушал ясности этих белков. Неизменное вязаное платье тем- но-малинового цвета, большая перламутровая брошь в серебряной оправе, серая пуховая шаль на плечах, золотое рифленое обручальное кольцо на бе- зымянном пальце правой руки - в общем, никаких сомнений: это была именно Мария, жена профессора Франца Перката. Профессор отсутствовал всего две недели. Любому уважающему себя муж- чине, который хотя бы раз в жизни возвращался из командировки и заставал дома собственную жену, будут понятны чувства, охватившие бедного учено- го. В особенности если учесть то обстоятельство, что жена профессора Перката Мария умерла 7 декабря 1968 года в результате гипертонического криза. Она была похоронена на еврейском кладбище в Харбурге, и профессор раз в три месяца педантично навещал ее могилу. Утром 14 апреля 1972 года Франц Перкат пришел в единственное в городе отделение полиции с повинной. Он принес составленное по всем правилам заявление, в котором с откровенностью отчаявшегося человека утверждал, что убил свою жену. Харбург, надо сказать, был тогда глубокой провинцией, коей, в сущнос- ти, остается и по сей день. Расположенный на северо-западе земли Шлез- виг-Гольштейн, между Фленсбургом и Кильским каналом, городок этот счи- тался и считается настолько незначительным, что слово "харбуржец" восп- ринимается порою как намек на дремучую провинциальность. И если бы не средневековый beguinage (поселок наподобие монастыря с кельями для оди- ноких вдов и сирот), основанный, как свидетельствует предание, в XII ве- ке самим Ламбертом Ла Бегом, если бы не маленький, но весьма известный в определенных кругах университет (XVII в.), да не эпизодические упомина- ния в романах Зигфрида Ленца, то Харбург, пожалуй, никогда бы не удосто- ился чести появиться (в виде едва различимой точки) на карте Германии (учебник географии для 5-го класса, Мюнхен, Федеральное управление обра- зования, 1969). Начальник отделения полиции Харбурга Герхард Ритц отнесся к заявлению Перката, можно сказать, с пониманием. Он перечитал этот примечательный документ три раза подряд, усадил профессора в кресло, напоил его крепким кофе с коньяком и задал ряд существенных вопросов. Диалог, состоявшийся между Ритцем и Перкатом, можно представить таким образом: Ритц. Итак, уважаемый профессор, вы утверждаете, что повинны в смерти вашей жены Марии? Перкат. Совершенно правильно, Рихард. Ритц. Расскажите об этом подробнее, пожалуйста. Перкат. Я ее зарезал. Приехал из командировки, а она сидит в кресле. Живая и здоровая. Мы долго беседовали, она пыталась убедить меня в том, что я... Впрочем, это все детали, не имеющие к делу ни малейшего отноше- ния... Я взял на кухне большой хлебный тесак и вонзил ей в горло. Она тут же умерла... Ритц. Когда это случилось, не припомните? Перкат. Вчера вечером... Ритц. Ай-яй-яй... Перкат. В этом нет ничего постыдного... Я убил ее, потому что не мог поступить иначе... И я готов ответить за свой поступок по всей строгости закона. Ритц. Дорогой мой профессор, с вами, похоже, не все в порядке. Ваша жена Мария, да пребудет душа ее вечно на небесах, умерла три с половиной года назад. Я был распорядителем на похоронах и прекрасно все помню. Я даже знаю, что умерла она от болезни сосудов. В муниципальном архиве, если уж на то пошло, имеются результаты вскрытия. Вы переутомились, гос- подин Перкат. Вам необходим длительный отдых... Перкат. Ожидаемая реакция... Как вы не понимаете, Рихард, что я ни- когда бы не обратился в полицию с таким заявлением? Я же не сумасшедший и вовсе не хочу прослыть таковым. Но речь идет об исключительном случае. Впрочем, зачем тратить слова?! Вот ключи. Сходите ко мне домой и удосто- верьтесь сами: труп лежит в салоне, на ковре, возле журнального столика. Стоит ли говорить о том, что никакого трупа в доме Перката обнаружено не было. Более того, выяснилось, что в кухонном арсенале вдовствующего профессора отсутствует и большой хлебный тесак. Не произвела никакого впечатления и желтая таблетка, лежавшая на столе рядом с хрустальным бо- калом. Рихарду Ритцу удалось сделать так, чтобы о визите Перката в полицию никто не узнал. Так что первая попытка парапсихолога доказать свою ви- новность в смерти жены потерпела полный провал. На следующий день после этого происшествия профессор Франц Перкат взял в университете бессрочный отпуск и уехал в Израиль, куда был давно и настойчиво приглашаем своим другом Раном Эльстадтом. А через два меся- ца на балконе роскошной виллы в пригороде Тель-Авива Перкат вступил в единоборство со своей женой Марией и отрезал ей голову. Стоит сказать несколько слов о прошлом профессора. С Раном Эльстадтом он познакомился в концлагере, куда оба попали по доносу, так и не преус- пев в многолетней мимикрии под арийцев. О неизбежном поражении Германии они узнали буквально на небесном пороге, когда солдат, сопровождавший очередную группу смертников к очередной яме, неожиданно крикнул: "Сто- ять!", швырнул автомат на землю и убежал. Явился начальник лагеря, при- казал всем вернуться в бараки, вышел на центральный плац и с облегчением застрелился. А через месяц тридцатишестилетний Франц и тридцатилетний Ран уже оформляли временные документы в американской комендатуре. В последующие пять лет они были неразлучны. Франц привез Рана в Хар- бург, устроил его ассистентом в университет (Ран был юристом), поселил у себя дома. В 1951 году Ран репатриировался. Он утверждал, что движим не- оборимой тягой к Святой земле, что настоящий еврей должен жить в Палес- тине, каких бы страданий это ему ни стоило. - Рано или поздно ты поймешь меня, Франц, - говорил Ран. - Это зов крови, культурно-историческая необходимость... Но какие бы доводы ни приводил Ран, было совершенно ясно, что причи- ной его скоропостижного отъезда послужила женитьба Франца на Марии. Семейные отношения супругов складывались прекрасно. Мария принадлежа- ла (по ее словам) к добропорядочной, хотя и весьма бедной еврейской семье, была прекрасно воспитана и образованна. Она работала медицинской сестрой в харбургской больнице, ассистировала хирургу, а однажды (случай из ряда вон) сама удалила пациенту миндалины - мальчик нуждался в сроч- ной операции, а вызванный хирург влип в аварию. 21 июня 1972 года, вернувшись с работы домой, адвокат Ран Эльстадт обнаружил в своей квартире полный разгром. На полу в ужасном беспорядке валялись газеты и журналы, кухонный стол был перевернут, поперек большо- го зеркала в прихожей бежала кривая трещина, мраморный пол на балконе был усыпан розами и осколками большой фарфоровой вазы. Спинка широкого плетеного кресла, в котором любил сидеть Франц, была разодрана, будто кто-то в бешенстве исполосовал ее топором. Перила балкона, стены и даже клеенчатый навес были забрызганы густой красной жидкостью. Анализ на ре- акцию гемагглютинации не оставил никаких сомнений в том, что эта жид- кость является человеческой кровью IV группы. На следующий день Ран получил письмо, отправленное из почтового отде- ления аэропорта им. Бен-Гуриона. "Милый мой Ран! - писал Франц. - Прости меня за скоропостижный отъезд и ущерб, причиненный обстановке твоей квартиры. М. оказалась слишком сильной, а я уже не в тех летах, чтобы валить быка с ног одним ударом. Но все-таки я ее одолел. Если бы не большой хлебный тесак, так кстати оказавшийся в твоей кухне, я бы наверняка погиб. Она мертва, Ран. Мертва окончательно и бесповоротно. Я знаю, что ско- ро меня арестуют и приговорят. Собственно, поэтому я и удрал обратно в Харбург, удрал не от страха, а из педантичности: мне необходимо до арес- та привести свои дела в надлежащий порядок. Не суди меня строго, Ран. Ты ведь помнишь, сколько страданий выпало на нашу долю..." 24 июня Рихард Ритц получил запрос из Бонна. А 26 июня Франц Перкат предстал перед израильским следователем Z., прибывшим в Германию вместе с главным свидетелем случившегося Раном Эльстадтом. Следователь предпочел поговорить с подозреваемым с глазу на глаз. В израильском посольстве в Бонне между ними состоялся следующий разговор. Z. Господин Перкат, чем вы объясните такую поспешность вашего отъезда из Израиля? Перкат. Мне необходимо было оформить завещание у нотариуса и продать дом. Z. Зачем? Перкат. А зачем оформляются завещания? Что же касается дома, то он, как я понимаю, мне больше не понадобится. Для меня, по всей видимости, уже приготовлены другие апартаменты... Z. Скажите, господин Перкат, вы проводили свой отпуск у вашего друга господина Эльстадта? Перкат. Да. У Рана Эльстадта, если позволите. Z. Вы приехали один? Перкат. Один-одинешенек. Z. Чем вы занимались в течение двух месяцев вашего пребывания в доме господина Рана Эльстадта? Перкат. Я писал книгу... Z. Появились ли у вас за это время новые знакомства? Перкат. Новых - нет... А вот старые... Послушайте, господин следова- тель. Давайте перестанем морочить друг друга... Все ведь ясно как день... Я официально заявляю вам, что виновен, я заранее согласен и с обвинениями, которые прозвучат в мой адрес, и с приговором, который вы- несет мне суд... Чего еще? Вы ведь нашли труп! Так зачем же нам ходить вокруг да около?! Z. О каком трупе вы говорите? Перкат. Боже мой! Неужели снова?!. (Перкат схватился за голову и не- которое время стонал.) Я говорю о трупе моей жены Марии Перкат, о трупе, который я оставил на балконе виллы моего друга Рана Эльстадта. Это я убил Марию... Z. В доме вашего друга, господин Перкат, были обнаружены только пол- ный разгром и много крови. Никакого трупа там не было. Перкат. Был... Я отрезал ей голову... И она тут же умерла... Я убил ее! Убил!!! Я... Z. Успокойтесь, пожалуйста... Взгляните сюда. Это письмо писали вы? Перкат. Да. Это мое письмо. Я отправил его из аэропорта за несколько минут до вылета в Германию. Неужели оно ничего вам не объясняет? Z. Увы... У вашего друга было десятка два ваших писем. Экспертиза по- казала, что все они написаны действительно вами. Все, кроме этого. Это письмо писал совсем другой человек... Человек, который, как мы полагаем, и устроил в квартире Рана Эльстадта весь этот балаган. Перкат. Вы хотите сказать, что это - не мой почерк? Постойте, где мои очки! Дальнейшее, по словам следователя, только подтвердило его подозрения о том, что профессор Франц Перкат тяжело болен. Взглянув на неровные строчки письма, Перкат вскрикнул, отбросил от себя треклятый листок, обхватил голову руками с такой силой, что обе дужки его роговых очков одновременно треснули, и со стоном повалился на пол. Перекрестный допрос состоялся через четыре дня. Перкат, по его собственным заверениям, уже пришел в себя и готов был держать ответ. Он даже поклялся следователю, что будет взвешивать каждое свое слово и сдерживать эмоции. Z. Как давно вы знаете господина профессора? Эльстадт. С ноября 1944 года. Мы познакомились в нацистском лагере. Z. Господин Перкат, какие отношения складывались у вас с вашей покой- ной женой? Перкат. Мы любили друг друга. Жили в мире и согласии вплоть до ее безвременной кончины - именно безвременной (здесь Перкат горько усмех- нулся) - в декабре 1968 года. Z. Господин Эльстадт, вы были знакомы с Марией Перкат? Эльстадт. Я видел ее несколько раз до их свадьбы, а затем мы общались в течение трех или четырех недель, поскольку я жил в доме Франца. Потом я уехал и больше Марию не видел. Перкат. Хочу обратить ваше внимание на один весьма существенный мо- мент. Ран уехал из-за Марии. Он уже тогда подозревал, что она... Впро- чем, может быть, я и ошибаюсь... Z. По какой причине вы покинули Харбург, господин Эльстадт? Эльстадт. По той же причине, по которой большинство евреев репатрии- руются в Израиль. Никакой связи с моим отношением к Марии мой отъезд не имел. Z. А какое, собственно, отношение было у вас к жене господина Перка- та? Эльстадт. Да... никакое... Прости, Франц... Z. И все-таки? Эльстадт. Ну хорошо. Не буду скрывать, что я не был сторонником этого брака и даже пытался уговорить Франца не связывать свою жизнь с этой женщиной, но он меня не послушался. В ее облике мне все время чудилась какая-то угроза... Я не могу точно сформулировать, но мне казалось, что в самой глубине ее глаз, в самой темноте ее души таится весь ужас нашего с Францем прошлого... Когда я оставался с Марией один на один (а это бы- ло всего три или четыре раза), у меня возникало чувство, что я снова стою на краю ямы и что на этот раз солдат уже не бросит свой автомат и никуда не убежит... Перкат. Раньше ты не говорил мне этого, Ран... Эльстадт. Я жалел тебя, Фр

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования