Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Харитонов Марк. Сборник эссе -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -
назад пути не было. Когда сыграли свадьбу, мать жениха напомнила про деньги. "Откуда их у мен ня? - ответил дед. - Ты хотела посмотреть на такие деньги, я те- бе их показал". Все-таки не зря он читал Библию, последователь Лавана, которому надо было пристроить не только красавицу Рахиль, но и старшую Лию. Так и получил Миша Дору без копейки, но с хромотой. Однако всю жизнь она ему повторяла: "Что бы ты без меня делал? Ты пропал бы без меня". И убедила его в этом. Из-за этой Доры, между прочим, я и родился в России. Перед первой мировой войной дед отвез старшего сына в Америку, а сам вернулся, что- бы перевезти остальную семью. Всех готовы были пустить, и только Доре иммиграционные власти отказали из-за ее хромоты в праве на въезд. А оставить ее одну дедушка не захотел. Это обстоятельство позволило мое- му отцу встретиться с мамой. Про то, что у меня в Америке есть (или были) дядя и двоюродные братья или сестры, я узнал совсем недавно. В 20-е годы они еще писали, потом связь с ними стала опасна. Попытки папы разыскать их сейчас че- рез Красный Крест оказались безуспешны. Какие у них теперь имена? Так же недавно я узнал про другую семейную линию - детей дедушкино- го брата, купца первой гильдии, которые переехали в столицу и стали крупными деятелями революции, впоследствии репрессированными. Я позна- комился потом с одним, реабилитированным старым большевиком, даже одно лето жил на казенной даче, которую он нам устроил по своей линии. Но это не моя история. С отцовской стороны у меня было семь дядей и тетей. Во всяком слу- чае, стольких я знаю. Дядя Лева-фотограф, тетя Соня, Таня, Рая, Нюра (это московские), Геня из Ташкента, хромая Дора со станции Минутка под Кисловодском. Семеро. О восьмом, американском дяде я только слышал. Девятым ребенком был мой отец. А всего у бабушки с дедушкой было две- надцать детей. Трое умерли в детстве. Большинство из них никакого образования не получили - но детям выс- шее образование дали почти все: почтение к образованности у нас в кро- ви. От детских лет у меня много по тем временам фотографий. Объясняет- ся это просто: сразу два папиных родственника работали фотографами. Дядя Лева-большой (муж папиной сестры) и дядя Лева-маленький (папин брат). Первый был фотограф умелый и богатый, второй едва сводил концы с концами и потом ушел продавцом в магазин. А женщины были по большей части домохозяйками, лишь когда прижимала нужда, кто-то устраивался на время работать. Детство я провел среди них, хлопотливых, добрых, малообразованных, чадолюбивых, мастериц вкусно готовить. Они съезжались на семейные праздники, неумелыми голосами пробовали петь непонятные мне еврейские песни. Чем дальше, тем больше я удалялся от них. Я не сумел написать о них с тем родственным юмором, с каким написал Фазиль Искандер о своих простоватых и добрых родственниках. С возрастом усиливалось чувство, что у меня с ними мало общего. И лишь недавно я стал думать: так ли мало? Может, эта доброта и хлопотливость, это желание вкусно накормить и умение вкусно пригото- вить, это чадолюбие, гостеприимство, эта семейственность наложили на мое подсознание отпечаток больший, чем сам я готов осознать? Свое родство и скучное соседствоСвое родство и скучное соседство Мы презирать заведомо вольны.Мы презирать заведомо вольны. Это сказал О. Мандельштам, человек русской, европейской, эллинской, христианской культуры. Его заметки о еврейской родне, о "хаосе иудейс- ком" отстраненны и ироничны. Но он же, противопоставляя себя воровато- му "литературному племени", вспомнил свою кровь, "отягощенную наследс- твом овцеводов, патриархов и царей". Что это за наследство? Реальна ли эта субстанция в крови? Мне еще предстояло осознать и принять свое самочувствие и положе- ние: самочувствие еврея и русского писателя. 1964-1987 Отступление на темы этноса Согласно известной концепции, этническое самосознание, то есть бе- зотчетное чувство противопоставленности себя другим, - вот что делает евреев евреями, американцев американцами. Единство происхождения, культуры, языка, государственности само по себе тут ничего не решает. Об этой природной склонности и способности без усилия, помимо рас- суждений предпочитать представителя своей группы, стаи, племени в про- тивоположность прочим говорят не только этнологи, но и этологи - спе- циалисты по поведению животных. Ученые знают, что говорят. Кому не случалось ловить себя на неволь- ном, порой постыдном сочувствии "своим"? - даже когда знаешь, что они неправы, что они причиняют страдания другим. Что нам чужие страдания, чужие жертвы? Я шел мимо переулка у синагоги. Толпа собиралась на праздник. Я смотрел на лица людей, и многие казались мне прекрасными, особенно мо- лодые. Мужчины с бородками шолом-алейхемовских и шагаловских персона- жей, большеглазые женщины. Мне казались близкими их улыбки и голоса. Я даже не знал, как назывался этот праздник, - что мне было до него? Я русский писатель, я шел из Исторической библиотеки, где читал о русс- кой истории, - и это была моя история. Что же значит эта нежность, ка- кая память живет в сердце - или все-таки в крови? Вдруг мне как-то пришло в голову: не так ли долгое время щемило и вздрагивало сердце, когда я слышал о проигрыше или выигрыше "Динамо" - команды, за которую в детстве стал почему-то болеть? Совсем уж область иррационального - впору стыдиться. Я давно не хожу на футбол, уже и по телевизору почти не смотрю, слежу разве что по газетам, и игроков-то новых не знаю - что мне эта куча молодых, чуждых мне по всей сути? Но легло когда-то на сердце глупое слово, звук - и я за него болею, сам над собою смеясь. Психическая аномалия. Ум с сердцем не в ладу. Нет, я, разумеется, понимаю, это похоже на ересь: нации - и вдруг такое снижение. Я ничего не утверждаю, просто размышляю вслух. Ведь разве какие-то критерии, какие-то ощущения тут не совпадают? Разве не дожили мы до времен, когда объединения футбольных болельщиков стали самоутверждаться вплоть до сражений с чужаками? У них свои вожди и свои идолы, свои традиции, знамена, символика, предания, фольклор. Или разве не говорит, скажем, Солженицын об обитателях гулаговского архипелага как о туземцах, объединенных и уже обособленных своей судь- бой, своей историей и психологией, памятью и языком?.. Так уж сложилось, что самой общезначимой и общеизвестной моделью этой темы во всем мире (по крайней мере, христианско-европейском) ста- ла проблематика еврейская. Ее осмысливали особенно в нынешнем веке по-разному и с разных сторон. Все, что приходило мне когда-нибудь на ум по этому поводу, оказывалось кем-то уже пережито и продумано. Самоощущение израильского уроженца, для которого чувство националь- ной принадлежности с пеленок естественно и беспроблемно. Самоощущение человека, который стал ощущать себя евреем, лишь когда ему об этом напомнили - неприязнью, преследованиями, погромом, Освен- цимом. (И при этом ощущение несвободы, когда сами мысли на эту тему все-таки навязываются обстоятельствами, средой - вне личного выбора, вкуса, убеждений, а то и вопреки им.) Сознательный выбор тех, кто объявил себя евреем из солидарности с преследуемыми и гибнущими. Призыв пастернаковского героя к евреям освободиться наконец "от верности отжившему допотопному наименованию" и "бесследно раствориться среди остальных". Еврейство не как национальное чувство, а скорей как ощущение напря- женности с окружением. В этом смысле евреем можно быть только среди неевреев. Экзистенциальное измерение этой проблематики полнее других обобщил Кафка. Макс Брод волен толковать многих его персонажей как ев- реев, чувствующих себя чужаками среди других. Но ведь сам Кафка нигде в прозе не упоминает даже слова еврей. Стоит только это представить, чтобы ощутить, как все вдруг мельчает и становится частностью. Зато эта тема естественно переплетается с темой избранничества, пусть даже невольного, нежеланного, как от рождения унаследованное клеймо, с темой личности и толпы, противостояния, которое вряд ли при- носит счастье, но способно духовно возвысить, и с темой приспособлен- чества, когда тянет стать неотличимым от большинства. "Гетто избранничеств", - сказала об этом Марина Цветаева. "В сем христианнейшем из миров поэты - жиды". Жиды - потому что поэты. Поэты - потому что жиды. (Хотел бы я, между прочим, знать: когда Пушкин видел у прихотливых сановников слуг-арапчат - вглядывался ли он в них с особым, не как у других, интересом? вздрагивало ли у него сердце при мысли о странном родстве? Свидетельств об этом нет и, наверное, быть не может - он сам бы себе в этом не признался. Но негритянская кровь предков была ему, видимо, не совсем все-таки безразлична. Когда любой подлец мог тебя попрекнуть тем, что твой пра- дед был куплен за бутылку рома, это создавало то самое напряжение, по- эт откликался. О Гавриле Пушкине он упомянул мимоходом, а об арапе Ганнибале начал писать роман. Уязвимость делает тоньше.) Меня, к слову сказать, оскорбляли и как еврея, и как русского (в Прибалтике и в Праге). А однажды в Крыму я едва разминулся с группой парней, которые шли бить "москвичей". Тоже, считай, этнос. Один герой у Борхеса "имел обыкновение порицать сионизм, который превращает еврея в человека заурядного, привязанного к одной традиции и одной стране, лишенного тех сложностей и противоречий, которые сей- час обогащают его". Тоже известная тема. Да, уж в этом смысле выбор теперь есть. Существование Израиля вроде бы дает наконец возможность желающим стать такими, как все. Что, на- верное, более естественно. Только проблема-то ведь все равно останется. Хотя, возможно, она будет обозначаться когда-нибудь другим именем. 1977-1988, 1994 В сторону мамы Волосы моих дочерей, волосы моей мамы - наследственная красота древней расы. Вдруг представил их прародительниц где-нибудь в Европе, в Испании, и еще раньше, в Палестине, расчесывающих и украшающих такую же вьющуюся гриву... увидел их зримо, и защемило сердце от ощущения великой незримой связи во временах. С маминой стороны у меня родственников практически нет. Отца ее, Менделя, моего второго деда, убили в 1918 году. Кто - неизвестно. Одна из тогдашних банд. Постучали в дверь, велели выйти и застрелили у ко- лодца. Мама помнит, как его мертвого внесли в дом. Он считался знающим лошадником, работал когда-то у помещика, а потом подрабатывал, где мог, в основном на торфоразработках. После его смерти моя вторая ба- бушка - ее звали Хая - кормила семью как портниха. Она шила нечто вро- де пиджаков из так называемой "чертовой кожи" - плотной хлопчатобумаж- ной ткани, получала за штуку 50 копеек. Но, будучи держательницей па- тента, числилась лишенкой, это закрывало детям дорогу к высшему обра- зованию. "Мне надо умереть, чтобы ты получила образование", - говорила она маме. Из рассказов мамы: - Я училась в третьем классе, но уже репетировала - занималась с дочерью местного мануфактурщика, владельца мануфактурной лавки. Она была моя ровесница, но очень тупая. До сих пор помню рисунок материи, которую он дал мне в уплату, на платье... Я очень хорошо рисовала, у нас был замечательный учитель рисования. Вообще были замечательные учителя. Столько лет прошло, а я всех помню. И была прекрасная библиотека в школе, мы входили в нее, как в храм. А к пианино я только подходила и смотрела, как играют другие. Меня не учили. Мама умерла в 1929 году, 36 лет, от стрептококковой ангины. Я толь- ко что окончила школу. Отчим нас бросил, причем забрал все вещи, не только свои, но и часть наших. И уехал в Киев. Я осталась с братом Ароном и бабушкой. Бабушка испугалась, как бы у нас не пропало и ос- тальное. Она собрала мамино приданое, несколько золотых вещей: мужские золотые часы, золотую цепочку с дамскими часиками, два кольца, - за- вернула все в узелок и дала спрятать моему дяде. А он был торговец. Через два дня пришли к нему с обыском, за золотом. У него ничего не нашли, а все наши золотые вещи забрали. Без протокола, потом следа не могли найти. Я писала в Харьков, тогдашнюю столицу, что это вещи мои. Как в воду канули. Их не было ни в каком протоколе, власть присвоила - ищи свищи. Меня устроили работницей на сахарный завод, помогали всем миром, следили, чтоб я не работала больше четырех часов. Тогда за этим смот- рели строго, профсоюзы много значили. Я уходила в половине шестого, первая смена начиналась в шесть часов. Получала 14 рублей в месяц, и как-то хватало на троих. Конечно, без бабушки мы бы не выжили, она умела эти гроши превратить во что-то. Другие дети жили в семьях, но меня им ставили в пример. Когда я вышла замуж, я впервые оказалась в семье, это была моя семья. А брат Арон поступил в Киевский универси- тет, на английский факультет. В 41-м их послали под Харьков убирать урожай, там же дали оружие, и он пропал без вести. То есть погиб. На фотографии 1928 года - миловидная нежная девушка с лучащимся взглядом. Почему ей надо было пережить то, от чего избавлены другие в мире? Зачем в гражданской войне она должна была потерять отца, а в следующей брата, терпеть из года в год лишения? Сейчас оглядываешься: как много страшного, нечеловеческого довелось пережить нескольким по- колениям, сколько страхов, унижений, бедности, от которых избавлены были обитатели более счастливых стран... Но мои родители тогда этого не чувствовали: они находили в днях своей жизни всю полноту счастья. - Питалась я на фабрике сахаром с патокой, из дома с собой брала помидор да луковицу - как было сладко! В хате у нас были глиняные по- лы, я любила их разрисовывать в шахматную клетку, каждую украшала осо- бо, рвала траву пахучую, чтобы положить на пол. Только получив деньги, настелила полы дощатые. А как тогда вообще голодали! Моя подруга в тридцать первом - трид- цать третьем училась в медицинском техникуме. Она приезжала летом опухшая от голода буквально - вот такие ноги. Как прожили - даже не понять. Коллективизацию помню. Мне было лет шестнадцать, мы ходили по из- бам, мужчины с наганами, искали хлеб. А потом этот хлеб ссыпали в си- нагогу, и я - ты не поверишь - стояла с винтовкой, охраняла. Скольких выслали! А какие там кулаки - беднота! У моего соседа была корова и три лошади, четверо сыновей. Объявили кулаком, всех выслали. А сейчас у людей машины - да за каждую можно купить тогдашнюю Андрушовку и Ула- нов, вместе взятые, и еще бы осталось. Перед хатами лежали умершие от голода. Одна крестьянка просила оставить ей корову, ее отталкивали: "Уйди, куркулька!" Уже в позднем возрасте я узнал, что нянька моя, Вера, была из рас- кулаченных, потому и попала к нам в дом. Она была из деревни в четырех километрах от Андрун шовки. В 30-м отца ее выслали, на время Веру пристроила у себя как бы в домработницах тетя Таня, но в Андрушовке ей было жить нельзя, и мама, уехав в Москву, взяла ее с собой. Так в ро- дительской комнатушке появилась домработница. Не знаю, из каких шишей они могли ей платить, - она жила фактически на правах члена семьи. На- верно, многие московские домработницы той поры появились вот так, даже в небогатых семьях. В войну она эвакуировалась с нами, работала в гос- питале, там встретилась с раненым офицером, вышла за него замуж. Сей- час он секретарь райкома на Алтае. Среди впитанного в младенчестве - ее украинская речь, украинские песни. До сих пор что-то шевелится в душе, когда я бываю на Украине. Семейные фотографии на твердом картоне с силуэтами Дагера, Тальбо и Ньепса на обороте. Ушедшая жизнь, незнакомые люди, но, оказывается, тоже связанные со мной. На одной фотографии - мамин дядя Соломон. Вна- чале он был художник, верней, маляр, а во время нэпа открыл в Одессе на главной улице, Дерибасовской (улица Троцкого, - уточнил папа), ма- газин готового платья и при нем пошивочную мастерскую. Или, может, на- оборот, пошивочную мастерскую, а при ней магазин, потом еще второй, магазин тканей. Мама вспоминала, что он был жаден, бедным родственни- кам не помогал. Как-то приехал в гости, привез маминому брату отрез на брюки, так его хватило только на короткие штаны. Потом его прикрыли, посадили, потребовали стакан золота (именно та- кую мерку). Он сдал, его на время выпустили. Потом потребовали еще стакан. Больше у него не нашлось. С 1930 года его арестовывали трижды. Он побывал в Соловках, строил Беломорканал, а к началу войны вернулся в Одессу, да так и остался, прятался. Там стояли тогда румыны, они не очень усердствовали в поисках евреев. Но за два дня до прихода наших ему стало плохо с сердцем, он выбрался к соседям, за грелкой, кажется, и они его выдали румынам. Пришлось тем его расстрелять. А жена выжила, и дочка Соня (ее я хорошо помню). Соня тоже пряталась всю войну в под- вале у своего русского мужа, а он тем временем наверху сошелся с дру- гой и после освобождения сказал: "Жизнь я тебе спас, но дальше придет- ся врозь..." Такие вот семейные истории. Оказавшись впервые в Москве, мама думала, что все номера трамваев - порядковые. Ей нужен был сороковой трамвай, и когда появился двадцать четвертый, она поняла, что надо ждать еще 16 номеров. Это стоит истории папы, который знал в Москве только один общест- венный туалет - на Киевском вокзале - и спешил туда с любого конца го- рода. 1981-1988 Из рассказов папы Думая про позднейшие свои невзгоды, папа с удивлением вспоминал, как приехал в Москву в галошах на босу ногу, подвязанных шнурками, - и ему было хорошо. Он любил вспоминать тогдашнюю Москву, чайные, где из- возчики заказывали "пару чаю", - жизнь, в общем близкую провинциалу. - Я приехал в Москву в 1928 году, стал ходить на биржу труда. Если не было работы, нам в день давали рубль. Однажды сказали, что есть ра- бота грузчика. Я пошел работать на Житную улицу, там был филиал кинос- тудии, которая находилась на Потылихе. Я работал грузчиком, а жил в Кускове, снимал там угол у одной та- тарки. Она меня называла "жиденок" и говорила: "После десяти не прихо- ди, не пущу". И я знал, что не пустит. Если задерживался, я шел на Ки- евский вокзал, там были такие большие окна, можно было лечь на подо- конник или на скамейку и спать. В пять утра приходила уборщица, тормо- шила: "Вставай!" Я дожидался, пока она уберет, потом ложился досыпать. Поработал четыре месяца, мне говорят: "Теперь ты можешь вступать в профсоюз". Это была большая честь, не то что сейчас. Я подал заявле- ние, меня спросили: "А твой отец не лишенец?" Нужна была справка. Я съездил к себе на Украину, три дня туда, три обратно, привез такую справку... Смутный эпизод: он работал на киностудии кем-то вроде лаборанта, да еще при самом Эйзенштейне, - фамилию запомнил, но цену ей узнал только потом; от искусства был далек. - Когда в Москве шел процесс Рамзина, мы ходили к Дому союзов с фа- келами и кричали: "Смерть Рамзину!" Я понятия не имел, кто такой Рам- зин, но кричать старался громче, за этим следили. Кто плохо кричал или тем более отлынивал, посмеивался, могли арестовать. Говорят, многих арестовали. Однажды меня как комсомольца назначили фининспектором на Сухаревс- кий рынок. Что это был за рынок, ты сейчас и представить не можешь. Смотрю, а у меня в кармане пиджака откуда-то деньги. Три рубля, пять рублей. Поработал три дня и говорю: "Я боюсь. Я не могу здесь рабо- тать". Но мне доверяли, я был очень честный. Как-то я сказал начальни- ку, что хочу

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования