Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детективы. Боевики. Триллеры
   Триллеры
      Апдайк Джон. Иствикские ведьмы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
стить. - По-моему, - сказала Сьюки, по-прежнему кокетливо, - ты несколько преувеличиваешь мои достоинства. Я ведь тоже могу разозлить. - Сьюки хотела сказать этим, что она не из тех, кто будет под него ложиться по первому зову и вытаскивать его из-под кого-то. Хотя он был такой печальный и обессиленный, что она действительно почувствовала, как в ней шевельнулось что-то, свойственное женам. Таких мужчин много - как сутулы их плечи, когда они встают со стула, как они неловко, со смущенными лицами надевают и снимают брюки, как послушно сбривают ежедневно щетину с лиц и выходят на белый свет, чтобы заработать денег. - У меня голова кружится от того, что я вижу, - Клайд нежно ласкал ее крепкие груди, плоский втянутый живот. - Ты похожа на скалу. Мне хочется прыгнуть. - Пожалуйста, не прыгай, - сказала Сьюки, прислушиваясь: кажется, один из детей, младший, заворочался в кровати. Домик был таким маленьким, ночью они как будто все держались за руки через покрытые обоями стены. Клайд уснул, положив ладонь ей на живот, и ей пришлось поднять его тяжелую руку - его легкое похрапывание прервалось, затем возобновилось, - чтобы сползти с откачнувшейся кровати. Она попыталась опять пописать, но ничего не получилось, взяла ночную рубашку и халат, висевшие на двери ванной, и пошла проведать малыша. Его одеяло было скинуто на пол в тревоге ночных кошмаров. Опять оказавшись в постели, Сьюки усыпляла себя, летя в воображении к старой усадьбе Леноксов - к теннису, в который они теперь могли играть всю зиму, потому что Даррил расточительно установил большой, наполненный теплым воздухом купол; и к напиткам, которые Фидель будет им подавать после еды, с цветными включениями лайма, вишен, мяты и пимента; и как их глаза, смех и болтовня будут сплетаться, словно влажные круги, оставленные их стаканами на стеклянном столе в огромной комнате Даррила, где собирает пыль поп-арт. Здесь эти женщины были свободны, отдыхая от несвеже пахнущей жизни, храпящей рядом с ними. Когда Сьюки заснула, ей снилась еще одна женщина, Фелисия Гэбриел, ее возбужденное треугольное лицо говорило и говорило, приближаясь, становилось все злее, конец языка был оттенка пимента и болтался с неустанным, ровным, негодованием за зубами, теперь он дрожал между зубов, касаясь Сьюки там и тут; может быть, и не следовало говорить это, но он действительно ощущался; кто сказал, что является естественным, а что нет. Все существующее должно быть естественным; никто не смотрит, никто, о, такой упорный, быстрый, маленький красный кончик, такой нежный, такой умелый. Сьюки ненадолго проснулась и ощутила, что оргазм, который не смог дать ей Клайд, пыталась вызвать явившаяся во сне Фелисия. Сьюки закончила попытку левой рукой, не в такт храпу Клайда. Крошечная изогнутая тень летучей мыши прошлась по луне, и это Сьюки тоже сочла утешением, мысль о чем-нибудь, что бодрствовало помимо ее сознания, - как поздний ночной трамвай, что со скрежетом огибал далекий невидимый угол в ночи, там, где она жила в детстве, в штате Нью-Йорк, в маленьком кирпичном городке, похожем на ноготь на конце длинного ледяного озера. Любовь Сьюки заставила Клайда больше пить; пьяным он мог расслабиться и погрузиться в мерзость желания. Теперь в нем сидел зверь и грыз его изнутри, это было что-то вроде общения, беседы. То, что он когда-то так же желал Фелисию, повергало его в отчаяние безнадежности. К несчастью, он был скептиком. С семи лет не верил в Бога, с десяти в патриотизм, с четырнадцати - в искусство, с тех пор, как осознал, что никогда не станет Бетховеном, Пикассо или Шекспиром. Его любимыми авторами были великие провидцы - Ницше, Юм, Гиббон, безжалостные, торжествующие ясные умы. Он все больше и больше забывался где-то между третьим и четвертым стаканом виски, не в состоянии вспомнить на следующее утро, какую книгу держал на коленях, с каких собраний возвращалась Фелисия, когда она легла спать, как он двигался по комнатам дома, который казался громадной и хрупкой оболочкой теперь, когда уехали Дженнифер и Кристофер. Движение транспорта сотрясало улицу Людовика, в унисон бессмысленным толчкам крови в сердце Клайда. В своем одиноком оцепенении пьянства и желания он достал с дальней запыленной полки Лукреция, оставшегося со времен учебы в колледже, всего исписанного между строк переводами, сделанными им самим, прилежным, полным надежд. Nil igitur mors est ad nos neque pertinet hilum, quandoquidem natura animi mortalis habetur [нет, следовательно, смерти для нас, раз природа имеет душу (лат.)]. Он перелистал изящную тонкую книжку, голубой корешок вытерся добела в тех местах, где его влажные руки юноши держали ее множество раз. Он напрасно искал тот раздел, где описывается отклонение атомов, это случайное неопределенное отклонение, которое усложняет дело, и все, таким образом, через накапливающиеся противоречия, включая мужчин с их удивительной свободой, начинает существовать; если бы не было этого отклонения, все атомы упали бы вниз через inane profandum [глубокая пропасть (лат.)], как капли дождя. За долгие годы привычкой стало выходить перед сном в родственное безмолвие заднего двора и минуту вглядываться в неправдоподобные брызги звезд; он знал, это острие ножа вероятности позволило огненным телам быть на небе, так как, если бы первоначальный огненный шар был немного более однородным, галактики не смогли бы образоваться и за миллиарды лет израсходовали бы себя в разнородности слишком стремительно. Он будет стоять около ржавеющего маленького гриля барбекю, не используемого теперь, когда нет детей, и напоминать себе отвезти гриль в гараж сейчас, когда в воздухе чувствуется зима, и никогда не сделает этого, ночь за ночью жаждуще поднимая лицо к этому загадочному своду над головой. Свет сходил в его глаза, начав свой путь, когда пещерные люди еще бродили по безграничному миру маленькими стаями, как муравьи по столу для игры в пул. Cygnus [созвездие Лебедя (лат.)], его незавершенный крест, и летящая "V" Андромеды, обвивающая вторую звезду своими пышными волосами - в его заброшенный телескоп это часто было видно, - есть спиральная галактика за пределами Млечного Пути. Каждую следующую ночь небо было таким же; Клайд был фотографической пластиной, проявляемой вновь и вновь; звезды входили в него, как пули в жестяную крышку. Сегодня вечером оставшийся со студенческих лет том "De Rerum Natura" ["О природе вещей" (лат.)] сложил испещренные его давнишними пометками страницы и выскользнул меж колен. Он думал о том, чтобы выйти и совершить свой ритуал звездосозерцания, когда в его кабинет ворвалась Фелисия. Хотя, конечно, это был не его кабинет, а их общий, как и каждая комната в этом доме была общей, и каждая шелушащаяся доска обшивки, и каждый кусок разрушающейся изоляции на старом одножильном медном проводе были их общие, и ржавеющий барбекю, и висящая над входом деревянная дощечка с орлом красно-бело-голубых цветов, превратившихся под дождем атомов в розовый, желтый и черный. Фелисия размотала полосатые шерстяные шарфы с головы и горла и топнула ногами, обутыми в ботинки. - Такие бестолковые люди живут в этом городе; они действительно проголосовали за то, чтобы сменить название Портовая площадь на площадь Казмиржака в честь того идиота, мальчишки, который поехал во Вьетнам, чтоб там его убили. Она стянула ботинки. - Ну и ну, - сказал Клайд, стараясь быть тактичным. С тех пор как плоть Сьюки, ее шерстка и мускусный запах затопили клетки его мозга, предназначенные для супруги, Фелисия казалась ему прозрачной, женщиной, нарисованной на салфетке, которую могло унести ветром. - Да корабли не заходят туда уже восемьдесят лет. Там все засорено илом после бури 88. - Он наивно гордился своей точностью; наряду с астрономией Клайд в те годы, когда его голова была ясной, интересовался природными катаклизмами: извержение Кракатау, окутавшее Землю пылью, наводнение 1931 года в Китае, жертвами которого стали почти четыре миллиона человек, землетрясение 1755 года в Лиссабоне, случившееся, когда все верующие были в церкви. - Но было так _приятно_, - сказала Фелисия, улыбаясь неуместной быстрой улыбкой, свидетельствующей, что она считала свои слова бесспорными, - на Портовой улице стоят скамейки для стариков и старый гранитный обелиск, совсем непохожий на военный памятник. - Ну, так там и будет по-прежнему хорошо, - предположил он, удивляясь, что еще один дюйм виски смог милосердно одолеть его. - Нет, не будет, - бросила Фелисия резко, стягивая пальто. На ее запястье поблескивал широкий медный браслет, Клайд его раньше не видел. Он напоминал о Сьюки, которая иногда не снимала украшений и больше ничего на ней не было, она ходила, блистая наготой, по темным комнатам, где они любили друг друга. - Скоро они захотят переименовать Портовую улицу, Дубравную, а потом и сам Иствик, послушавшись какого-нибудь выходца из низов, не придумавшего ничего лучше, чем идти и жечь деревни напалмом. - На самом деле Казмиржака помнят хорошим, милым ребенком. Несколько лет назад он был защитником в футбольной команде, а теперь в списке погибших! Вот почему люди так тяжело восприняли его гибель прошлым летом. - Ну, я это не восприняла тяжело, - сказала Фелисия, улыбаясь, как будто ее точка зрения решила этот спор. Она подошла к огню, который он разжег в камине, чтобы согреть руки, и, полуотвернувшись, что-то делала со своим ртом, как будто освобождая волос из губ. Клайд не знал, почему этот ставший знакомым жест разозлил его, хотя из всех непривлекательных черт, которые Фелисия приобрела с возрастом, это несчастье не могло истолковываться как недостаток. Утром он увидит перья, солому, монетки, еще блестящие от слюны, приклеившиеся к ее подушке, и захочет растолкать ее, ощущая шум в голове. - Можно подумать, - настаивала она, - он родился и вырос в Иствике! Его семья приехала сюда лет пять назад, и его отец не пытался найти настоящую работу, а трудился с бригадой на укладке дорог, чтобы потом можно было шесть месяцев не работать, получая пособие. Он сегодня пришел на собрание в черном галстуке, перепачканном лицом. Бедная миссис К., она постаралась одеться получше, чтобы не выглядеть, как проститутка, но, боюсь, у нее это не получилось. Фелисия очень любила бесправных вообще, но, когда дело касалось кого-то конкретно, она брезгливо зажимала нос. Это была для нее прекрасная возможность пуститься в нудные рассуждения, и Клайд уже не мог удержаться и не подлить масла в огонь. - Думаю, что площадь Казмиржака - это совсем неплохо, - сказал он. Маленькие безумные глаза Фелисии вспыхнули. - Нет, ты так не думаешь. Ты думаешь, что эта дерьмовая площадь не так уж и плоха! Тебе наплевать, что за мир мы оставим нашим детям или какие войны мы им навяжем. И убьем мы себя этим или нет, но ты отравляешь себя смертельно прямо сейчас, и то, чего ты хочешь, это утянуть за собой весь земной шар, вот что ты об этом думаешь. - Ее дикция стала неясной, и она осторожно сняла с языка маленькую булавку и что-то напоминающее кусочек ластика. - Что-то я не вижу, чтобы они были рядом, наши дети, которым мы должны передать мир, какой бы он ни был, - усмехнулся Клайд. Он осушил стакан шотландского виски со вкусом дыма и вереска среди кубиков хлорированной воды. Лед стучал о зубы; он думал о губах Сьюки, о ее мягком выражении удовольствия, даже когда она пыталась быть серьезной и грустной. Он сделал ее грустной, вот о чем он сожалел. Ее губная помада имела слабый вишневый вкус и иногда оставляла след на двух ее передних зубах. Он встал, чтобы снова наполнить стакан, и покачнулся. Частички Сьюки - пухлые пальцы на ее ногах, тронутые алым, медное ожерелье из полумесяцев, светло-рыжие хохолки у нее под мышками - безостановочно трепетали вокруг него. Бутылка обитала на нижней полке, ниже большого собрания сочинений Бальзака, похожего на множество коричневых гробиков. - Да, и это тоже выводит тебя из себя - то, что Дженни и Крис уехали, как будто можно вечно удерживать детей дома, как будто мир не должен _меняться и расти_. Проснись, Клайд. Ты думал, что жизнь будет всегда, как в детских книжках, которые мамочка и папочка клали тебе на кровать каждый раз, как ты заболевал, во всех этих "Астрономах", "Детской классике", книжках-раскрасках с нестираемыми контурами и хорошенькими заточенными цветными карандашиками в аккуратных коробочках. Но жизнь - это живой организм, Клайд, мир это организм, он живет, чувствует, движется, в то время как ты все сидишь и играешься со своей дурацкой газетенкой, как будто ты все еще выздоравливающий в постели маменькин сынок. Твой так называемый репортер Сьюки Ружмонт была сегодня на собрании, сидела, задрав свой поросячий нос, говоря всем своим видом: "Я знаю кое-что такое, чего вы не знаете". "Язык, - думал он, - наверное, является тем проклятием, за которое нас изгнали из рая. А мы здесь пытаемся учить ему бедных добродушных шимпанзе и улыбчивых дельфинов". Бутылка "Джонни Уокер" услужливо смеялась своей опрокинутой глоткой. - Не думай же, о-ох, - продолжала Фелисия, и голос ее уже сорвался на вопли. - Не думай же, что я не знаю о тебе и этой распутнице, я читаю тебя, как книгу, ты хотел бы оттрахать ее, если бы мог, но у тебя кишка тонка, ты не смог. Расплывчатый и слабый образ Сьюки, которая лежала под ним преисполненная удивления после занятий любовью, посетил его сознание и густым медом связал язык, собирающийся возразить: но у меня получилось. - Ты сидишь здесь, - продолжала Фелисия с ядовитой злобностью, уже от нее самой не зависящей, с одержимостью, овладевшей ее ртом и глазами, - ты сидишь здесь, мечтая о Дженни и Крисе, у которых хватило по меньшей мере мужества и ума, чтобы навсегда распрощаться с этим богом забытым городишком и попробовать самостоятельно сделать карьеру там, где что-то происходит, ты сидишь и мечтаешь, а знаешь, что они мне однажды о тебе сказали? Ты действительно хочешь это знать? Они сказали: "Мам, а ведь было бы здорово, если бы папа от нас ушел?" Но, знаешь, они вынуждены были прибавить: "Просто он бесхарактерный". Презрительно, как чужие: "Просто он бесхарактерный". "Блеск, - думал Клайд, - блеск риторики". Вот что было действительно невыносимым: искусные паузы и повторы, то, как она цепляла струны слов и превращала это в музыкальную тему, как она расставляла свои напыщенные точки перед огромной мысленной аудиторией, поглощенная до предела рядами трибун. Кучка кнопок вышла из ее пищевода в кульминационный момент речи, но даже это не остановило ее. Фелисия быстро выплюнула их в руку и бросила в горящие поленья. Они слабо зашипели, цветные головки почернели. - Совсем без характера, - сказала она, извлекая последнюю кнопку и резко бросив ее в щель между кирпичами и экраном камина, - но он хочет превратить весь город в памятник этой ужасной войне. Это все, должно быть, похоже на, как они это называют, синдром, когда безвольный пьяница хочет утянуть за собой весь мир. Гитлер, вот кого ты напоминаешь мне, Клайд. Другой слабый человек, против которого не устоял мир. Ну, сейчас этого не случится. - Теперь воображаемая толпа появилась за спиной Фелисии, она вела войска. "Мы смело встречаем зло", - призывала она, ее взгляд был направлен на что-то у него над головой. Фелисия стояла, вся напрягшись, как будто он мог попытаться свалить ее. Но муж сделал шаг в ее сторону лишь потому, что огонь под пригоршней влажных кнопок, казалось, гас. Он отодвинул экран и помешал разбросанные поленья кочергой с латунной ручкой. Поленья столкнулись, выбросив искры. Клайд думал о себе и Сьюки: странное благословение сопровождает их секс, их близость делает его сонливым; со скользящим касанием ее кожи блаженная слабость постепенно овладевает им после бессонницы. До и после занятий любовью ее обнаженное тело рядом с ним такое легкое, что ему в конце концов показалось, будто он нашел свое место в космосе. Просто мысли о том мире, который рыжеволосая разведенная женщина вмещала в себя, погружали его мозг в блаженную темноту. Наверное, прошло какое-то время. Фелисия продолжала проповедовать. Презрение к нему детей связывалось теперь с его преступной готовностью рассиживаться на стуле, в то время как несправедливые войны, фашистские правительства и жадные до наживы эксплуататоры уничтожали мир. Приятная тяжесть кочерги еще была в его руке. В ядовитом негодовании лицо Фелисии сделалось белым, как череп, глаза горели, как маленькие огоньки свечей, глубоко в своих восковых гнездах, волосы поднялись острым мысом надо лбом. Но ужасней всего было то, что изо рта Фелисии продолжали появляться предметы - перья попугая, мертвые осы, кусочки яичной скорлупы, смешавшиеся в непрерывно вытекающую жидкую кашу, которую она все время вытирала с подбородка ритмичным жестом, как будто взводила курок. Он наблюдал это извержение как знак: эта женщина была одержима, она не имела никакого отношения к той, на которой он когда-то честно женился. - Ну не надо, Лиши, - умолял Клайд, - давай не будем. Утро вечера мудренее. Химический и механический процесс, перевернувший его душу, продолжал нарастать, казалось, она перестала видеть и слышать. Ее голос мог разбудить соседей, он становился все громче, неистощимо подпитываясь чем-то изнутри. Левой рукой Клайд держал стакан, а правой поднял кочергу и ударил Фелисию по голове, просто ударил, чтобы прервать на мгновение поток энергии, заткнуть дыру, через которую слишком много всего изливалось. Ее черепная коробка издала странный высокий звук, как будто весело столкнулись две деревянные колоды. Глаза закатились, открыв белки, а губы непроизвольно разъединились, и стало видно невероятно голубое перышко на языке. Он знал, что совершил ошибку, но тишина ощущалась ниспосланной с небес. Его собственные химические вещества принялись за дело; он бил жену по голове снова и снова, следуя за ее медленным падением на пол, до тех пор, пока звук, производимый ударами, не стал мягче стука дерева. Он заткнул навсегда эту дыру в огромном мире. Клайд Гэбриел ощутил невероятное облегчение, словно его тело вдруг освободилось от оболочки липкого пота, подобно тому как принесенный из чистки костюм вынимается из полиэтиленового пакета. Он продолжал потягивать виски и старался не смотреть на пол. Думал о звездах и о недоступно далеком рисунке, который они создадут этой ночью его жизни, как и любой другой ночью вечности, с тех пор как сжалась галактика. Хотя ему еще многое надо сделать и кое-что сделать будет трудно, удивительно освежающая перспектива придала каждому его действию ясность чертежа, как будто он в самом деле вернулся к тем детским книжкам с картинками, которые Фелисия вызвала в его воображении. Интересно, что именно она это сделала, пусть и презирая его. Она была права, он любил те дни, которые проводил дома, когда болел и не ходил в школу. Она слишком хорошо его знала. Брак - это как урок, который нужно учить вдвоем взаперти снова и снова, пока слова не станут безумием. Ему показалось, что Фелисия всхлипнула, но понял, что это только огонь, переваривающий жилку крови.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования