Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   Психология
      Флемминг Фанч. Преобразующие диалоги -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -
ции их водят в кабачки, а в Париже боготворят, пока они красивы, и отвозят на свалку, когда они умирают. -- Королев на свалку? -- удивился Кандид. -- Да, -- сказал Мартен, -- господин аббат прав. Я был в Париже, когда госпожа Монима перешла, как говорится, из этого мира в иной; ей отказали в том, что эти господа называют "посмертными почестями", то есть в праве истлевать на скверном кладбище, где хоронят всех плутов с окрестных улиц. Товарищи по сцене погребли ее отдельно на углу Бургонской улицы. Должно быть, она была очень опечалена этим, у нее были такие возвышенные чувства. -- С ней поступили крайне неучтиво, -- сказал Кандид. -- Чего вы хотите? -- сказал Мартен. -- Таковы эти господа. Вообразите самые немыслимые противоречия и несообразности -- и вы найдете их в правительстве, в судах, в церкви, в зрелищах этой веселой нации. -- Правда ли, что парижане всегда смеются? -- спросил Кандид. -- Да, -- сказал аббат, -- но это смех от злости. Здесь жалуются на все, покатываясь со смеху, и, хохоча, совершают гнусности. -- Кто, -- спросил Кандид, -- этот жирный боров, который наговорил мне столько дурного о пьесе, тронувшей меня до слез, и об актерах, доставивших мае столько удовольствия? -- Это злоязычник, -- ответил аббат. -- Он зарабатывает себе на хлеб тем, что бранит все пьесы, все книги. Он ненавидит удачливых авторов, как евнухи -- удачливых любовников; он из тех ползучих писак, которые питаются ядом и грязью; короче, он -- газетный пасквилянт. -- Что это такое -- газетный пасквилянт? -- спросил Кандид. -- Это, -- сказал аббат, -- бумагомаратель, вроде Фрерона. Так рассуждали Кандид, Мартен и перигориец, стоя на лестнице, во время театрального разъезда. -- Хотя мне и не терпится вновь увидеть Кунигунду, -- сказал Кандид, -- я все-таки поужинал бы с госпожою Клерон, так я ею восхищаюсь. Аббат не был вхож к госпоже Клерон, которая принимала только избранное общество. -- Она сегодня занята,-- сказал он, -- но я буду счастлив, если вы согласитесь поехать со мной к одной знатной даме: там вы так узнаете Париж, как если бы прожили в нем четыре года. Кандид, который был от природы любопытен, согласился пойти к даме в предместье Сент-Оноре. Там играли в фараон: двенадцать унылых понтеров держали в руках карты -- суетный реестр их несчастий. Царило глубокое молчание, лица понтеров были бледны, озабоченно было и лицо банкомета. Хозяйка дома сидела возле этого неумолимого банкомета и рысьими глазами следила за тем, как гнут пароли: все попытки сплутовать она останавливала решительно, но вежливо и без раздражения, чтобы не растерять клиентов. Эта дама именовала себя маркизою де Паролиньяк. Ее пятнадцатилетняя дочь была в числе понтеров и взглядом указывала матери на мошенничества несчастных, пытавшихся смягчить жестокость судьбы. Аббат-перигориец, Кандид и Мартен вошли; никто не поднялся, не поздоровался с ними, не взглянул на них; все были поглощены картами. -- Госпожа баронесса Тундер-тен-Тронк была учтивее, -- сказал Кандид. Тем временем аббат шепнул что-то на ухо маркизе, та приподнялась и приветствовала Кандида любезной улыбкой, а Мартена -- величественным кивком. Она указала место и протянула колоду карт Кандиду, который проиграл пятьдесят тысяч франков в две тальи. Потом все весело поужинали, весьма удивляясь, однако, тому, что Кандид не опечален своим проигрышем; лакеи говорили между собою на своем лакейском языке: -- Должно быть, это какой-нибудь английский милорд. Ужин был похож на всякий ужин в Париже: сначала молчание, потом неразборчивый словесный гул, потом шутки, большей частью несмешные, лживые слухи, глупые рассуждения, немного политики и много злословия; говорили даже о новых книгах. -- Вы читали, -- спросил аббат-перигориец, -- роман господина Гоша, доктора богословия? -- Да, -- ответил один из гостей, -- но так и не смог его одолеть. Много у нас нелепых писаний, но и все вместе они не так нелепы, как книга Гоша, доктора богословия; я так пресытился этим потоком отвратительных книг, которым нас затопляют, что пустился понтировать. -- А заметки архидьякона Т..., что зы о них скажете? -- спросил аббат. -- Ах, -- сказала госпожа Паролиньяк, -- он скучнейший из смертных! С какой серьезностью преподносит он то, что и так всем известно! Как длинно рассуждает о том, о чем и походя говорить не стоит! Как тупо присваивает себе чужое остроумие! Как портит все, что ему удается украсть! Какое отвращение он мне внушает! Но впредь он уже не будет мне докучать: с меня довольно и тех страниц архидьякона, которые я прочла. За столом оказался некий ученый, человек со вкусом, -- он согласился с мнением маркизы. Потом заговорили о трагедии. Хозяйка спросила: -- Почему иные трагедии можно смотреть, но невозможно читать? Человек со вкусом объяснил, что пьеса может быть занимательной и при этом не имеющей почти никаких литературных достоинств; он доказал в немногих словах, что недостаточно одного или двух положений, которые встречаются во всех романах и всегда подкупают зрителей, -- надо еще поразить новизной, не отвращая странностью, подчас подниматься до высот пафоса, всегда сохраняя естественность, знать человеческое сердце и заставить его говорить, быть большим поэтом, но не превращать в поэтов действующих лиц пьесы, в совершенстве знать родной язык, блюсти его законы, хранить гармонию и не жертвовать смыслом ради рифмы. -- Кто не соблюдает этих правил, -- продолжал он, -- тот способен сочинить одну-две трагедии, годные для сцены, но никогда не займет места в ряду хороших писателей. У нас очень мало хороших трагедий. Иные пьесы -- это идиллии в диалогах, неплохо написанные и неплохо срифмованные; другие -- наводящие сон политические трактаты или отвратительно многословные пересказы; некоторые представляют собою бред бесноватого, изложенный бессвязным, варварским слогом, с длинными воззваниями к богам, потому что автор не умеет говорить с людьми, с неверными положениями, с напыщенными общими местами. Кандид слушал эту речь внимательно и проникся глубоким уважением к говоруну; а так как маркиза позаботилась посадить его рядом с собой, то он наклонился к ней и шепотом спросил, кто этот человек, который так хорошо говорил. -- Это ученый, -- сказала дама, -- который не играет; вместе с аббатом он иногда приходит ко мне ужинать. Он знает толк в трагедиях и в книгах и сам написал трагедию, которую освистали, и книгу, которую никогда не видели вне лавки его книгопродавца, за исключением одного экземпляра, подаренного им мне. -- Великий человек -- сказал Кандид. -- Это второй Панглос. -- Затем, обернувшись к нему, он спросил: -- Вы, без сомнения, думаете, что все к лучшему в мире физическом и нравственном и что иначе не может и быть? -- Совсем напротив, -- отвечал ему ученый, -- я нахожу, что у нас все идет навыворот, никто не знает, каково его положение, в чем его обязанности, что он делает и чего делать не должен. Не считая этого ужина, который проходит довольно весело, так как сотрапезники проявляют достаточное единодушие, все наше время занято нелепыми раздорами: янсенисты выступают против молинистов, законники против церковников, литераторы против литераторов, придворные против придворных, финансисты против народа, жены против мужей, родственники против родственников. Это непрерывная война. Кандид возразил ему: -- Я видел вещи и похуже, но один мудрец, который имел несчастье попасть на виселицу, учил меня, что все в мире отлично, а зло -- только тень на прекрасной картине. -- Ваш висельник издевался над людьми, -- сказал Мартен, -- а ваши тени -- отвратительные пятна. -- Пятна сажают люди, -- сказал Кандид, -- они никак не могут обойтись без пятен. -- Значит, это не их вина, -- сказал Мартен. Большая часть понтеров, ничего не понимая в этом разговоре, продолжала пить; Мартен беседовал с ученым, а Кандид рассказывал о некоторых своих приключениях хозяйке дома. После ужина маркиза повела Кандида в свой кабинет и усадила его на кушетку. -- Итак, вы все еще без памяти от баронессы Кунигунды Тундер-тен-Тронк? -- спросила она его. -- Да, сударыня, -- отвечал Кандид. Маркиза сказала ему с нежной улыбкой: -- Вы мне отвечаете, как молодой человек из Вестфалии. Француз сказал бы: да, я любил баронессу Кунигунду, но, увидев вас, сударыня, боюсь, что перестал ее любить. -- О сударыня, -- сказал Кандид, -- я отвечу как вам будет угодно. -- Вы загорелись страстью к ней, -- сказала маркиза, -- когда подняли ее платок. Я хочу, чтоб вы подняли мою подвязку. -- С большим удовольствием, -- сказал Кандид и поднял подвязку. -- Но я хочу, чтобы вы мне ее надели, -- сказала дама. Кандид исполнил и это. -- Дело в том, -- сказала дама, -- что вы иностранец; своих парижских любовников я иногда заставляю томиться по две недели, но вам отдаюсь с первого вечера, потому что надо же быть гостеприимной с молодым человеком из Вестфалии. Заметив два огромных брильянта на пальцах у молодого иностранца, красавица так расхвалила их, что они тут же перешли на ее собственные пальцы. Кандид, возвращаясь домой с аббатом-перигорийцем, терзался угрызениями совести из-за измены Кунигунде. Аббат всей душой разделял его печаль: он получил всего лишь малую толику из пятидесяти тысяч франков, проигранных Кандидом, и из стоимости брильянтов, полуподаренных, полувыпрошенных. Он твердо решил воспользоваться всеми преимуществами, которые могло ему доставить знакомство с Кандидом. Он охотно говорил с Кандидом о Кунигунде, и тот сказал, что выпросит прощение у своей красавицы, когда увидит ее в Венеции. Перигориец удвоил любезность и внимание и выказал трогательное сочувствие ко всему, что Кандид ему говорил, ко всему, что он делал, ко всему, что собирался делать. -- Значит, у вас назначено свидание в Венеции? -- спросил он. -- Да, господин аббат, -- сказал Кандид, -- я непременно должен там встретиться с Кунигундой. Потом, радуясь возможности говорить о той, кого любил, Кандид рассказал, по своему обыкновению, часть своих похождений с этой знаменитой уроженкой Вестфалии. -- Полагаю, -- сказал аббат, -- что баронесса Кунигунда очень умна и умеет писать прелестные письма. -- Я никогда не получал от нее писем, -- сказал Кандид. -- Посудите сами, мог ли я писать Кунигунде, будучи изгнанным из замка за любовь к ней? Потом меня уверили, будто она умерла, потом я снова нашел ее и снова потерял; я отправил к ней, за две тысячи пятьсот миль отсюда, посланца и теперь жду ее ответа. Аббат выслушал его внимательно и, казалось, призадумался. Вскоре он ушел, нежно обняв на прощанье обоих иностранцев. Назавтра, проснувшись поутру, Кандид получил письмо такого содержания: "Дорогой мой возлюбленный! Я здесь уже целую неделю и лежу больная. Я узнала, что вы здесь, и полетела бы к вам в объятия, но не могу двинуться. Я узнала о вашем прибытии в Бордо; там я оставила верного Какамбо и старуху, которые приедут вслед за мной. Губернатор Буэнос-Айреса взял все, но у меня осталось ваше сердце. Я вас жду, ваш приход возвратит мне жизнь или заставит умереть от радости". Это прелестное, это неожиданное письмо привело Кандида в неизъяснимый восторг; но болезнь милой Кунигунды удручала его. Раздираемый столь противоречивыми чувствами, он берет свое золото и брильянты и едет с Мартеном в гостиницу, где остановилась Кунигунда. Он входит, трепеща от волнения, сердце его бьется, голос прерывается. Он откидывает полог постели, приказывает принести свет. -- Что вы делаете, -- говорит ему служанка, -- свет ее убьет. -- И тотчас же задергивает полог. -- Дорогая моя Кунигунда, -- плача, говорит Кандид, -- как вы себя чувствуете? Если вы не можете меня видеть, хотя бы скажите мне что--нибудь. -- Она не в силах говорить, -- произносит служанка. Дама протягивает с постели пухленькую ручку, которую Кандид сперва долго орошает слезами, а потом наполняет брильянтами; на кресло он кладет мешок с золотом. В это время входит полицейский, сопровождаемый аббатом -перигорийцем и стражею. -- Так вот они, -- говорит полицейский, -- эти подозрительные иностранцы. Он приказывает своим молодцам схватить их и немедленно отвести в тюрьму. -- Не так обращаются с иностранцами в Эльдорадо, -- говорит Кандид. -- Я теперь еще более манихей, чем когда бы то ни было, -- говорит Мартен. -- Куда же вы нас ведете? -- спрашивает Кандид. -- В яму, -- отвечает полицейский. Мартен, к которому вернулось его обычное хладнокровие, рассудил, что дама, выдававшая себя за Кунигунду, -- мошенница, господин аббат-перигориец -- мошенник, ловко злоупотребивший доверчивостью Кандида, да и полицейский тоже мошенник, от которого легко будет откупиться. Чтобы избежать судебной процедуры, Кандид, вразумленный советом Мартена и горящий нетерпением снова увидеть настоящую Кунигунду, предлагает полицейскому три маленьких брильянта стоимостью в три тысячи пистолей каждый. -- Ах, господин, -- говорит ему человек с жезлом из слоновой кости, -- да соверши вы все мыслимые преступления, все-таки вы были бы честнейшим человеком на свете. Три брильянта, каждый в три тысячи пистолей! Господи, пусть мне не сносить головы, но в тюрьму я вас не упрячу. Арестовывают всех иностранцев, но тем не менее я все улажу: у меня брат в Дьеппе в Нормандии, я вас провожу туда, и если у вас найдется брильянт и для него, он позаботится о вас, как забочусь сейчас я. -- А почему арестозывают всех иностранцев? --спросил Кандид. Тут взял слово аббат-перигориец: -- Их арестовывают потому, что какой-то негодяй из Артебазии, наслушавшись глупостей, покусился на отцеубийство -- не такое, как в тысяча шестьсот десятом году, в мае, а такое, как в тысяча пятьсот девяносто четвертом году, в декабре; да и в другие годы и месяцы разные людишки, тоже наслушавшись глупостей, совершали подобное. Полицейский объяснил, в чем дело. -- О чудовища! -- воскликнул Кандид. -- Такие ужасы творят сыны народа, который пляшет и поет! Поскорее бы мне выбраться из страны, где обезьяны ведут себя, как тигры. Я видел медведей на моей родине, -- людей я встречал только в Эльдорадо. Ради бога, господин полицейский, отправьте меня в Венецию. где я должен дожидаться Кунигунды. -- Я могу отправить вас только в Нормандию, -- сказал полицейский. Затем он снимает с него кандалы, говорит, что вышла ошибка, отпускает своих людей, везет Кандида и Мартена в Дьепп и поручает их своему брату. На рейде стоял маленький голландский корабль. Нормандец, получив три брильянта, сделался самым услужливым человеком на свете; он посадил Кандида и его слуг на корабль, который направлялся в Портсмут, в Англию. Это не по дороге в Венецию, но Кандиду казалось, что он вырвался из преисподней, а поездку в Венецию он рассчитывал предпринять при первом удобном случае. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Что Кандид и Мартен увидали на английском берегу -- Ах, Панглос, Панглос! Ах, Мартен, Мартен! Ах, моя дорогая Кунигунда! Что такое ваш подлунный мир? -- восклицал Кандид на палубе голландского корабля. -- Нечто очень глупое и очень скверное,-- отвечал Мартен. -- Вы хорошо знаете англичан? Они такие же безумцы, как французы? -- У них другой род безумия, -- сказал Мартен. -- Вы знаете, эти две нации ведут войну из-за клочка обледенелой земли в Канаде и израсходовали на эту достойную войну гораздо больше, чем стоит вся Канада. Мои слабые познания не позволяют мне сказать вам точно, в какой из этих двух стран больше людей, на которых следовало бы надеть смирительную рубашку. Знаю только, что в общем люди, которых мы увидим, весьма желчного нрава. Беседуя так, они прибыли в Портсмут. На берегу толпился народ; все внимательно глядели на дородного человека, который с завязанными глазами стоял на коленях на палубе военного корабля; четыре солдата. стоявшие напротив этого человека, преспокойно всадили по три пули в его череп, и публика разошлась, чрезвычайно довольная. -- Что же это такое, однако? -- сказал Кандид. -- Какой демон властвует над землей? Он спросил, кем был этот толстяк, которого убили столь торжественно. -- Адмирал, -- отвечали ему. -- А за что убили этого адмирала? -- За то, -- сказали ему, -- что он убил слишком мало народу; он вступил в бой с французским адмиралом и, по мнению наших военных, подошел к врагу недостаточно близко. -- Но, -- сказал Кандид, -- ведь и французский адмирал был так же далеко от английского адмирала, как английский от французского? -- Несомненно, -- отвечали ему, -- но в нашей стране полезно время от времени убивать какого-нибудь адмирала, чтобы взбодрить других. Кандид был так ошеломлен и возмущен всем увиденным и услышанным, что не захотел даже сойти на берег и договорился со своим голландским судовладельцем (даже с риском быть обворованным, как в Суринаме), чтобы тот без промедления доставил его в Венецию. Через два дня корабль был готов к отплытию. Обогнули Францию, проплыли мимо Лиссабона -- и Кандид затрепетал. Вошли через пролив в Средиземное море; наконец добрались до Венеции. -- Слава богу, -- сказал Кандид, обнимая Мартена, -- здесь я снова увижу прекрасную Кунигунду. Я надеюсь на Какамбо как на самого себя. Все хорошо, все прекрасно, все идет как нельзя лучше. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ О Пакете и о брате Жирофле Как только Кандид приехал в Венецию, он принялся разыскивать Какамбо во всех кабачках, во всех кофейнях, у всех веселых девиц, но нигде не нашел его. Он ежедневно посылал справляться на все корабли, на все барки; ни слуху ни духу о Какамбо. -- Как! -- говорил он Мартену. -- Я успел за это время попасть из Суринама в Бордо, добраться из Бордо в Париж, из Парижа в Дьепп, из Дьеппа в Портсмут, обогнуть Португалию и Испанию, переплыть все Средиземное море, провести несколько месяцев в Венеции, а прекрасной Кунигунды все нет. Вместо нее я встретил лишь непотребную женщину и аббата-перигорийца. Кунигунда, без сомнения, умерла,-- остается умереть и мне. Ах, лучше бы мне навеки поселиться в эльдорадском раю и не возвращаться в эту гнусную Европу. Вы правы, милый Мартен: все в жизни обманчиво и превратно. Он впал в черную меланхолию и не выказывал никакого интереса к опере alla moda(1) и к другим карнавальным увеселениям; ни одна дама не тронула его сердца. Мартен сказал ему: (1) Модной, пользующейся успехом (итал.). -- Поистине, вы очень простодушны, если верите, будто слуга-метис, у которого пять-шесть миллионов в кармане, поедет отыскивать вашу любовницу на край света и привезет ее вам в Венецию. Он возьмет ее себе, если найдет; а не найдет -- возьмет другую; советую вам, забудьте вашего слугу Какамбо и вашу возлюбленную Кунигунду. Слова Мартена не были утешительны. Меланхолия Кандида усилилась, а Мартен без устали доказывал ему, что на земле нет ни чести, ни добродетели, разве что

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору