Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Верне Гораций. История Наполеона -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -
у к представителям, велевшим было задержать его, и в этой ноте уже проглядывал тот высокомерный, сильный, сжатый слог, который впоследствии так легко было заметить и которому удивлялись во всех его речах, во всех его письмах. Вот некоторые отрывки из этой достопримечательной бумаги: "Вы отрешили меня от должности, арестовали и объявили человеком подозрительным. Вы обесчестили меня без суда, или осудили, не выслушав. В государстве во время революций бывает только два разряда людей: подозрительные и патриоты... К которому разряду хотят причислить меня? Не с самых ли первых дней революции я придерживался ее начал? Не меня ли видели во всегдашней борьбе то с врагами внутренними, то, по званию воина, с врагами внешними? Для республики оставил я мою родину, утратил достояние, потерял все. Потом, я не без отличия действовал под Тулоном и заслужил в бытность при итальянской армии часть лавров, пожатых ею при Саорджио, Онелья и Танаро... При открытии Робеспьерова заговора я вел себя как человек, поступающий в духе правил. Следовательно, нет возможности оспаривать у меня название патриота. Что ж, не выслушав, объявляют меня подозрительным? Патриот, невинный, оклеветанный, я все-таки не ропщу на меры, принятые против меня комитетом. Если бы три человека объявили, что я сделал какое-нибудь преступление, я бы не мог роптать на приговор присяжных, осудивших меня. Неужели же представители должны ставить правительство в необходимость поступать и несправедливо, и несогласно с видами политики? Выслушайте меня; отстраните прижимки; возвратите мне уважение патриотов. И тогда, через час, если злым людям нужна моя жизнь... пожалуй... я так мало дорожу ею, я так часто ею пренебрегал... Да! одна только мысль, что жизнь эта может еще быть полезна отечеству, дает мне твердость переносить ее". Эта простая, но благородная и возвышенная речь заставила представителей рассудить о том, что они имеют дело с человеком, одаренным большими способностями и сильным характером, и, следовательно, должны отказаться от всякой надежды попрать его своим самовластием и преследованиями, не подвергая вместе с тем себя сильному и продолжительному сопротивлению с его стороны. И потому, соглашая требования своего честолюбия с благоразумной осторожностью, Албитт и Салличети, согласясь с генералом Дюммербионом, временно отменили произнесенный ими приговор и возвратили свободу генералу Бонапарту, "которого военные дарования и познание местностей, - сказано было в отданном ими приказе, - могут быть полезны республике". В это время оборот дел по случаю происшествий термидора был причиной, что управление военным комитетом перешло в руки старинного артиллерийского капитана Обри, который перевел Наполеона в инфантерию и назначил его действовать в Вандее. Справедливо обиженный таким распоряжением и сознавая в себе способности, которых не хотел употребить на столь невидном поприще, Наполеон по прибытии в Париж не замедлил представить о сделанной ему несправедливости на рассмотрение военного комитета и говорил с большим жаром и пылкостью. Обри остался непреклонным; он сказал Наполеону: "Вы еще молоды; надо уступить старшим". На это Наполеон возразил: "На поле битв стареют скоро, а я сейчас только с этого поля". Должно заметить, что президент комитета никогда не бывал в сражении. Столь твердый и колкий ответ не только не смягчил, но еще более подстрекнул упрямство Г. Обри. Он никак не хотел изменить сделанного им назначения, а Наполеон предпочел быть скорее отставленным от службы, чем уступить несправедливости. ГЛАВА IV [Отставка. Тринадцатое вендемьера. Жозефина. Женитьба.] Не любопытно ли видеть, что будущий властелин почти целой Европы остановлен на своем поприще и вычеркнут из списка французских генералов приказом каких-нибудь Мерлена де Дуе (Merlin de Douai), Берлие, Боасси д'Англа, Камбасареса, которые впоследствии наперерыв старались выказывать перед ним самое льстивое усердие и всячески домогались одной благосклонной улыбки, одного одобрительного мановения того же самого молодого человека, с которым обходились теперь так немилостиво и так грубо! Однако ж в числе людей, принимавших участие в происшествиях термидора, нашелся человек, который не захотел оставить совсем в бездействии военных талантов, обнаруженных Наполеоном при взятии Тулона. Человек этот был Понтекулан, преемник обриевой власти; он, не обращая внимания на ропот господствовавшей тогда партии, употребил Бонапарта при составлении планов для новой кампании. Но и это невидное занятие, так худо согласовавшееся с характером воина, для которого деятельность, слава и шум оружия были необходимыми условиями жизни, показалось еще занятием слишком выгодным, слишком почетным для человека, которому хотели вовсе преградить дорогу на военном поприще. Летурнер, уроженец Ла-Манша, занявший после Понтекулана место президента военного комитета, стал поступать с Наполеоном по примеру Обри и решительно отстранил его от всякой должности, так что Наполеон, потеряв надежду одолеть зависть и предубеждения, но и не желая пасть под самоуправной рукой своих недоброжелателей и дать им загубить военные и политические способности, которые сознавал в себе, отвлек на минуту свое внимание от дел Европы и обратил его на Восток. Ему во что бы то ни стало хотелось искусить судьбу; природа, казалось, создала его для замышления и совершения дел великих, и если Франция отказывала ему в блистательном поприще, то он надеялся открыть его себе на Востоке. Полный этой мыслью, он составил ноту, в намерении дать почувствовать французскому правительству, что выгоды республики требуют усилить оборонительные средства Оттоманской империи, чтобы этой мерой отвратить честолюбивые виды на нее европейских держав: "Генерал Бонапарт, - писал он в этой ноте, - который с самой молодости служил в артиллерии и руководил ею при осаде Тулона и в продолжение двух кампаний, сделанных итальянской армией, предлагает свои услуги правительству: не благоугодно ли будет дать ему поручение в Турцию?.. На этом новом поприще он будет полезен отечеству; и если успеет поставить силы турков в положение более грозное, если успеет усовершенствовать способы защиты их старых крепостей и построить новые, то окажет существенную услугу Франции". По поводу этой ноты Г. Бурриенн говорит: "Если б какой-нибудь военный комиссар вздумал надписать на этой ноте - дозволяется, то, может быть, одним этим словом изменил бы судьбы всей Европы". Но слово это не было написано. Внимание правительства, совершенно поглощенное внутренней политикой и борьбой партий, помешало ему заняться военными планами, последствия которых были и неизвестны, и еще далеко впереди; Наполеон, осужденный на бездействие, продолжал жить в Париже без всякого занятия, но Провидение уже наложило на него свой перст. Революция не замедлила доставить ему случай возвыситься. Роялисты, ободренные термидорским переворотом, рассыпались по разным частям Парижа и произвели восстание против Конвента. Первый успех был на их стороне. Генерал Мену, подозреваемый в измене, но собственно виновный только в слабости и обличенный в неспособности, которому было поручено подавить восстание, совершенно не исполнил своего дела. Главные члены Конвента, которые, несмотря на ненависть свою к якобинцам, подверглись бы слишком явной опасности при торжестве роялистов, испугались этой контрреволюции и вспомнили, что изгнали, обезоружили, заключили в темницы множество усердных патриотов, которые теперь, в таких гибельных обстоятельствах, могли бы подать им важную помощь. Угнетатели воззвали к угнетенным, и те не замедлили стать в их ряды. Но надо же было назначить предводителя этому наскоро составленному войску; генерал Мену был признан неспособным и арестован; Баррас, назначенный на его место, имел столько ума, что предложил Конвенту избрать себе помощником человека, который гораздо лучше его знал военное дело. Он напомнил о генерале Бонапарте, и Конвент утвердил это избрание декретом, немедленно объявленным Народному Собранию, в котором на то время присутствовал и Наполеон. Из Записок на острове Святой Елены можно заключить, что Наполеон целые полчаса оставался в нерешимости и советовался сам с собою, принять ему или не принять тот важный пост, на который его призывали. Он не хотел сражаться против вандейцев, как же решиться теперь поражать парижан! Но судьба увлекла его. Он решился. И меры, которые предпринял Наполеон, были так успешны, что в несколько часов роялисты были рассеяны и восстание совершенно усмирено. Конвент наградил своего спасителя, назначив его главнокомандующим всех войск внутри республики. С этого дня Наполеон мог уже предвидеть, что скоро будет располагать всеми военными силами Франции, и с этого-то дня вступил он подлинно на первую ступень трона, потому что завладел верховной властью в столице государства. В двадцать четыре часа какое изменение в его положении! Еще двенадцатого вендемьера он был в опале, безовсякой будущности и до того утомлен всеми препятствиями, которые встречал на политическом своем пути, что начинал уже желать безответной, тихой, частной жизни, и узнав про женитьбу брата своего Иосифа на дочери первого из марсельских негоциантов, вскричал: "Как счастлив этот плут Иосиф!" А четырнадцатого того же вендемьера он уж и не помышлял о частном быте. Притесненный вчера, властелин сегодня, он сделался центром, около которого вращались все происки, все честолюбия; стал душой всей деятельности. Юный победитель мятежников связал со своей восходящей звездой судьбы революции, которыми не могла уже управлять бледнеющая звезда Конвента. Первым делом Наполеонова могущества было спасти генерала Мену, обреченного на гибель Комитетом. Он спас его, оставив в утешение недовольным свободу смеяться над неспособностью этого генерала, которого прозвали le Mitrailleur. Жители Парижа чувствовали нанесенное им оскорбление; недостаток в съестных припасах усугубил их неудовольствие против военных властей, и Лас-Каз рассказывает, что раз, когда не хватило хлеба для ежедневной раздачи жителям и многолюдные толпы окружали лавки булочников, Наполеон, объезжая улицы в сопровождении своего штаба, был встречен народом с угрозами, все более и более шумными. Положение его становилось критическим. Вот женщина, ужасно тучная, размахивая руками, завопила страшным голосом: "Да что им до нас, всем этим господам офицерам; были бы сами толсты да сыты, а бедный народ пусть мрет с голоду, - им и горя мало". Наполеон сдержал лошадь и закричал этой женщине: "Эй ты, тетка, взглянь-ка, кто жирнее, я или ты?" А надо знать, что в эту пору Наполеон был очень худощав. Всеобщий смех обезоружил толпу; главнокомандующий и его штаб спокойно продолжали дорогу. Между тем спокойствие Парижа потребовало, чтобы жители его были обезоружены. В то время, когда начальство приступило к исполнению этой меры, перед главнокомандующим предстал юноша лет десяти или двенадцати с просьбой возвратить ему шпагу отца его, бывшего прежде начальником войск республики. Юноша этот был Евгений де Богарне. Наполеон исполнил его просьбу и обошелся с ним так ласково, что растрогал чувствительного молодого человека, который все рассказал своей матери, и та долгом почла лично изъявить Наполеону свою признательность. Госпожа де Богарне, женщина еще молодая, отличалась в высшем обществе и красотой, и грациозностью, которыми Наполеон был настолько тронут, что не мог не желать продолжения этого случайного знакомства. Он каждый вечер посещал Жозефину. В ее гостиной собирались некоторые остатки прежней аристократии, которым было небесполезно встречаться там с "маленьким расстрельщиком", как прозвали они Бонапарта. Бывало, большая часть общества разъедется, Бонапарт остается еще с немногими искренними знакомыми Жозефины, каковы были старик Монтескье и герцог де Ниверне, и беседует с ними о старинном версальском дворе. Теперь нам странно бы казалось видеть рука об руку с этими придворными ветеранами человека, ставшего во главе нового правительства, если бы мы не видали впоследствии всего, что сделал этот человек для возобновления этикета и старинного местничества. Знакомство Наполеона с Жозефиной не осталось обыкновенным, простым знакомством. Он нежно полюбил ее и стал искать ее руки. Брак их совершился девятого марта 1796 года. Задолго перед тем одна негритянка предсказала Жозефине, что она будет королевой. Жозефина охотно рассказывала об этом предсказании, и брак ее с Наполеоном был уже началом его исполнения. ГЛАВА V [Первая итальянская кампания] Шерер, главнокомандующий итальянской армией, по своей неспособности и по допущенным им беспорядкам, уронил славу оружия и честь республики. Кавалерия его потеряла лошадей за недостатком фуража. Армия во всем претерпевала недостаток и не могла более удерживаться на морском генуэзском берегу. Чтобы вывести армию из такого бедственного положения, Директория, не имея ни денег, ни запасов, послала ей нового главнокомандующего. К счастью, этот новый главнокомандующий был Бонапарт: его гений заменил все. Бонапарт отправился из Парижа двадцать первого марта 1796 года, сдав начальство над внутренней армией одному старому генералу, Гатри (Hatri). Весь план кампании был уже им придуман. Он решил проникнуть в Италию через долину, которая разделяет последние возвышенности Альп и Апеннин, и разорвать австро-сардинскую армию, принудив имперцев прикрывать Милан, а пьемонтцев свою столицу. В конце марта прибыл он в Ниццу. Главная квартира армии не оставляла этого города с самого начала кампании: Наполеон тотчас перенес ее в Альбенго. "Воины, - сказал он при первом смотре своих войск, - вы голы, вы голодны; казна нам много должна, да платить ей нечем. Терпение, мужество, которые вы обнаруживаете здесь, между этих скал, удивительны: но они не доставляют вам никакой славы. Я пришел вести вас на плодороднейшие в свете долины. Богатые области, большие города будут в нашей власти; на вашу долю богатства, честь, слава. Воины итальянской армии! Неужели в вас не достанет храбрости?" Речь эта была принята с живейшим восторгом и пробудила надежды всего войска. Главнокомандующий воспользовался этим расположением своих воинов, чтобы пригрозить генуэзскому сенату, от которого потребовал свободного пропуска через Бокетту и ключи крепости Гави. Восьмого апреля он писал Директории: "Я нашел здешнюю армию не только безо всего, но и вовсе без дисциплины. Недовольных было столько, что даже составилась рота Дофина, и роялистские песни везде распевались свободно... Будьте уверены, что порядок и тишина будут восстановлены в армии... Когда вы получите это письмо, то мы уже, верно, встретимся с неприятелем". Все так и исполнилось. Неприятельская армия находилась под начальством Болье, отличного офицера, который приобрел известность во время кампаний на севере. Узнав, что французские войска, которые до сих пор едва-едва могли держаться в оборонительном положении, внезапно перешли в наступательное и готовятся вторгнуться в пределы Италии, Болье поспешил оставить Милан и идти на помощь Генуе. Он стал у Нови, где поместил свою главную квартиру, разделил армию на три корпуса и издал прокламацию, которую Бонапарт переслал Директории, сказав, что станет отвечать на нее "на другой день после сражения". Сражение это воспоследовало одиннадцатого апреля, под Монтенотте. Эта битва, ознаменовавшая открытие кампании, увенчала Наполеона той первой победой, со времени которой он считал свою родословную. Новые сражения были для Бонапарта только случаями к новым успехам. Четырнадцатого апреля он одержал победу под Миллезимо, а шестнадцатого под Дего. Ответив таким образом на прокламацию Болье тремя победами в четыре дня, он сейчас же после сражения под Дего донес Директории об этих быстрых и славных подвигах, отдавая между тем полную справедливость другим генералам, состоявшим под его начальством: Жуберу, Массене, Ожеро, Менару, Лагарпу, Рампону, Лану и прочим. "В этот день, - говорит он в своем донесении, - мы взяли от семи до девяти тысяч пленных, в числе которых одного генерал-лейтенанта, и двадцать или тридцать штаб-офицеров. У неприятеля убито от двух до двух тысяч пятьсот человек. Я не замедлю уведомить вас в самом скором времени о всех подробностях этого славного дела и не забуду назвать тех, которые в нем наиболее отличились". Около этого времени генерал Колли, командующий правым флангом неприятельской армии, написал Бонапарту письмо, в котором требовал выдачи своего парламентера Мулена (Moulin), французского эмигранта, задержанного в Муреско, и в противном случае грозил отомстить за него на особе бригадного генерала Бартелеми, находившегося в плену у австрийцев. Вот ответ Бонапарта: "Ваше превосходительство, мы считаем эмигрантов наравне с отцеубийцами, которых не может защитить никакое звание. Назначение господина Мулена парламентером сделано против правил чести и несогласно с уважением, должным народу французскому. Вам известны законы войны, и я не могу поверить вашим угрозам насчет генерала Бартелеми. Но если, вопреки этим законам, вы позволите себе исполнить столь варварскую меру, то за это немедленно ответят все ваши пленные, находящиеся в моей власти; потому что я питаю к господам офицерам вашей нации все уважение, которого заслуживают храбрые воины". И Бонапарт грозил не попусту; в его власти было уже много пленных; он отвечал генералу Колли восемнадцатого апреля. Следствием блистательных побед, впервые ознаменовавших имена Жубера, Массены и Ожеро, было то, что неприятельский арьергард, бывший под начальством Провера, отрезан и принужден положить оружие; а этим начато разъединение войск австрийских с пьемонтскими и открыты французской армии дороги на Милан и Турин. Достигнув вершин Монтеземото, которые занял Ожеро в тот самый день, когда Серюрие принудил Колли оставить укрепленный лагерь близ Чевы, главнокомандующий указал оттуда своей армии на снежные вершины гор, отделяющих ее от Пьемонта, и сказал своим воинам: "Аннибал перешагнул через Альпы; а мы, - мы обойдем их". Двадцать второго апреля одержана новая победа. Танаро перейден, редут бикокский взят, Мондови со своими запасными магазинами в руках французов. Двадцать пятого занята крепость Кераско. В ней найдено несколько пушек и тотчас приступлено к улучшению ее укреплений. Здесь, двадцать восьмого числа, подписано перемирие. За несколько дней перед этим, именно двадцать четвертого, Бонапарт отвечал так на письмо генерала Колли: "Директория предоставила себе право вести переговоры о мире; поэтому должно, чтобы уполномоченные короля, вашего государя, отправились в Париж,

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования