Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Парни Эварист. Война богов -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  -
ода! Друг друга не знали как следует... Совсем незнакомые люди. Если бы еще ребеночек был, тогда совсем другое дело - привязались бы друг к другу. Другой, не менее мудрый и хитрый солдат объяснял иначе: - А что? Вполне возможно, к примеру, что она другого нашла. - Ну да, - недоверчиво -протянул кто-то. - Что ну да? Она же живой человек. А потом, навсегда-то любовь разве бывает?! - Ну да! - опять кто-то выразил несогласие. - Раз жена, значит, все! О другом не мечтай. Вот как должно быть. - А у меня вот что получилось, - включился в разговор другой солдатик. - Перед самой войной. Она ведь в воскресенье началась? - В воскресенье. - Так вот, может, в час, может, в два вышел на двор. Черт меня дернул. Вышел, гляжу - а на скамеечке у ворот моя с каким-то парнем сидит. Я выхожу, а он шмыг в кусты. За ним-то я не побежал - убьет еще, а она вскакивает да мимо меня, да на крыльцо, да дверь на запор, на шкворень. Я стучаться, а она говорит: "Поклянись, что не будешь бить!" Ну я слово дал. Она открыла и в постель, и я туда же. А утром разбудили нас. "Война", - говорят. - Ну и что, ты так и простил, а? Ну, что молчишь, простофиля? - спрашивают его. - Так ведь некогда уже было драться-то. - Конечно, надо сперва фашиста разбить. - Сначала-то думал: "Вот приду с войны, попомнит она меня. Я ей покажу, как при живом муже парней привечать". А сейчас все прошло. Ну что, посидела с парнем. Сам виноват. Значит, ласки ей мало было. - Мало, мало, - поддразнивали его товарищи. Потом солдаты увидели меня и прекратили разговор. Однажды я проснулся и услышал, что мой ординарец ведет задушевную беседу с Зайцем. Я узнал их по голосам. Разговаривали они за дощатой стенкой. Заяц говорил: - И ты знаешь, всю ночь его попрекала: "Зачем да зачем вызвал?", а подумаешь, так сама кругом виновата. По рукам и ногам связала. А и всего-то в ней, что волосы уж больно красивые. Как распустит их да выбросит вперед, так просто съел бы всю. - Ну, Заяц, ты даешь! - восторженно отзывался мой ординарец. Я понял, конечно, что речь идет о жене капитана Логунова. Мой ординарец говорил: - Уж больно худа. Я таких не люблю. Вожжа и вожжа. - Ну это уж кому как, - возразил Заяц. - А я вот толстых не люблю. А видел, глаза у нее какие? - Как пуговицы. - Это когда она на людях была. Боялась, видно. - А потом что? - Потом глаза-то разгорелись, не оторвешься. - Нет, я ведь понимаю, - говорит Анатолий. - У каждого свой вкус имеется. Что ты будешь делать?! Иную, бывало, встретишь, не девка, а кобыла, ржет да все норовит к тебе поближе, а ты на попятную. Не тянет, значит, немила. Другая страшнее смерти, а все бы за нее отдал. А? - Я приглядывался к ней, - говорит Заяц. - Раз, думаю, капитан к ней привязался, значит, есть в ней что-то такое. И знаешь, заметил: сидят они, разговаривают, а она так взглянет, или повернется, или засмеется, будто золотые горы обещает. Бог знает что. Их ведь, баб-то, никто не учит, от рождения такие. - Ну а правду говорят, что у нее кто-то там, в тылу-то, есть? - спрашивает мой Анатолий. - Уверен. Какой-нибудь старый черт, - говорит Заяц. - А почему старый? - А где сейчас молодых-то в тылу найдешь? - Говорят, и молодые еще есть. - Ну есть, конечно, и молодые, но что с них возьмешь? Оки небось сами голодные. А тут, наверное, какой-нибудь директор магазина. Она, вишь, какая худая, поесть-то каждому хочется. Анатолий взрывается в гневе: - Ну если бы со мной так вышло, уж я бы ей вывеску попортил, гадине. - Она Ивану Васильевичу, - объясняет Заяц, - прямо сказала: "Мне, - говорит, - тебя жалко". Жалеет. Значит, у нее там другой есть. - Так зачем приезжала? По телефону бы сообщила. - А ты знаешь, как он ее упрашивал, письма каждый день писал. Совесть, видно, ее заела. Сам слышал: "Сердце, - говорит, - у меня как в смоле кипит. Вот до чего мне тебя жалко". На время разговор прекратился. Потом Заяц опять тихо начал: - Я уж под утро (тоже уснуть не мог) подошел к капитану и говорю ему прямо при ней: "А что вы, товарищ, капитан, об ней уж так? Зачем себя унижаете?" А он говорит: "Уйди, Заяц, не до тебя. Мы сами разберемся". - На моем месте доведись, - говорит мой ординарец, - так я бы ее шлепнул. Что у него, пистолета нет или патронов жалко? - Не-е-ет, - говорит Заяц, - мне как-то Иван Васильевич, знаешь, что сказал: "Им, - говорит, - женщинам-то, тяжелее, чем нам. Им, - говорит, - надо многое прощать, даже если они в чем виноваты". Вот! И после этого невольно подслушанного разговора я еще больше стал жалеть своего несчастного комбата. Однажды, когда мы снова были на переднем крае и готовились к прорыву, мне все-таки удалось разговориться с комбатом. Лучше я этого не делал бы. - Что уж, Иван Васильевич, убиваться-то так, - сказал я, - Ну разошлись и разошлись. Все без жен живут, и ничего. - Ты понимаешь, - ответил он, - я ведь в ней видел чудо какое-то. А выходит, обыкновенная баба. Но как представлю, что она с кем-то там радость делит, выть готов. - Все пройдет, - пытаюсь я успокоить друга. - Попомните меня, Иван Васильевич, она, дуреха, еще сто раз пожалеет и волосы свои рвать будет. Погодите. Дайте только войне кончиться! А Иван Васильевич опять свое: - Помню, в госпитале меня раскромсали. Пришел в себя после операции, ни рукой, ни ногой двинуть не могу. Думал, конец наступил. Сестры да нянечки ходят вокруг, а я раздетый дочиста, будто и не мужчина совсем. Смотрю, и такое к ним добро, благодарность и любовь! Больно, сил нет, а кричать совестно. А сейчас волком выть хочется, собакой лаять. В глаза бы никому не смотрел - настолько тяжело и стыдно. Я его понимал. Но время шло. Затихло наступление. Мы встали в оборону, врылись в землю. И горе комбата за более важными делами и заботами потеряло свою остроту, а потом в конце концов совсем забылось. В это время у нас в полку появилась Зина, младший лейтенант. Говорили, инструктор снайперского движения. Анатолий мне сразу же о ней доложил: - Товарищ капитан, снайпер у нас появилась из Москвы. С курсов приехала. Учит стрелять. Снайперов готовит. Ой, хороша. Посмотрит, так сознание потерять можно. Через какое-то время я Анатолия спросил: - Ну как там твоя снайперша? - Вы смеетесь, товарищ капитан, - обиженно ответил он. - А посмотрели бы сами, так смеяться бы перестали. Дух замирает. Не видел в жизни, чтобы женщина столь хороша была. Я прихожу к ней. "Научи, - говорю, - стрелять". Она так посмотрела на меня, так улыбнулась. Не поверите, плакать от радости захотелось. Руки у нее белые, локотки полные, сама гладкая да веселая. Чем-то таким отдает от нее, будто током бьет. Через месяц пошли слухи, которые связывали имя снайпера Зины с именем нашего комбата. Когда я спросил очередной раз своего Анатолия: - Ну как там твоя снайпериха? - он ответил, не задумываясь: - А что, товарищ капитан, обижаться не стоит. Не на кого-нибудь, на нашего комбата глаз положила, ему кровь полирует, шельма. Его выбрала. Значит, она еще и умна больно. Никому не обидно. Скоро она стала приходить к нам. Было ясно, что капитан Логунов влюблен в нее. Заяц старался изо всех сил. Он делал все, чтобы Зина приходила чаще: встречал ее, угощал, провожал и смотрел на нее с любовью, подобно своему хозяину. Мы были рады, что Иван Васильевич ожил, снова захотел жить, выпрямился, повеселел. Не знаю, была ли Зина в самом деле красива, можно ли было серьезно говорить о том, что улыбка ее была очаровательной. Может, Зина была только уверена в себе и горда, а мы принимали это за красоту. На нас она смотрела несколько свысока. Ее можно было оправдать: нам самим на себя смотреть не хотелось, на таких грязных и обросших. Но комбата нашего - хотелось верить - она любила. Это ради него она нам делала одолжение. Снисходительно и в то же время приветливо кивала головой, снимала серую каракулевую шапку, закалывала волосы, рассыпавшиеся по плечам. Я вспоминал при этом, как Иван Васильевич говорил когда-то Зайцу о том, что женщинам тяжелее, что их надо прощать. "А разве тяжело таким, как Зина? думал я. - Ее нечего было жалеть. Она, казалось, могла заставить вздрогнуть и замереть сердце любого из нас". Странно и непонятно было одно: как она очутилась в полку? Как ее не оставил в большом штабе какой-нибудь влюбленный начальник? У нас в батальоне была всего одна женщина - санинструктор седьмой роты Маша Шорина. Широколицая, с мужской фигурой, с сиплым от табака, прокуренным голосом, в поношенном солдатском обмундировании. Она страдала, находясь одна среди мужиков. Ни умыться, ни переодеться. И хоть бы кто-нибудь раз загляделся на нее. Сколько народу вытащила из смерти эта некрасивая женщина. И все будто не в счет. Когда она лежала убитая в траншее летом, то мы вдруг увидели ее оголенные ноги (юбка была коротка, чтобы закрыть их) и втайне подумали: какие они сильные и красивые. Все удивились, как это мы ни разу не заметили, когда она живая была. Вот такую несчастную женщину нужно и можно было пожалеть. А Зина красивая. На чем она надорвется? Кто пройдет мимо нее?! Приходя к нам и усаживаясь на самом почетном месте, Зина укладывала на колени снайперскую винтовку и говорила кому-нибудь: - Ну-ка, дай ножик. Каждый рад был услужить. Мы вытаскивали на выбор сразу несколько ножей. Она брала у кого-нибудь и, мило прикусив нижнюю губу, забавно и сосредоточенно делала на прикладе очередную зарубку. Мы смотрели, затаив дыхание, и думали: бывают же такие красавицы. Она в нашем представлении была недоступна, величава, даже изящна. Конечно, кругом ни одной женщины, а мы только входили в зрелость. Надо сказать, она тоже старалась нам понравиться, это я сейчас хорошо понимаю. Когда она была нежна и любезна с нами, Иван Васильевич, конечно, хмурился, если с кем-нибудь вступала в разговор, то краснел, что пугало нас. Но известно, что святые на нашей земле встречаются редко. Как-то во время разговора втроем (Зина, комбат и я) я заметил, что они сидят так, что их колени соприкасаются, а он рукой тайно гладил ее по коленкам. Наконец стало известно, что Зина ночевала у Ивана Васильевича. Это все в наших отношениях расставило по своим местам. Зина приходила к комбату и часто оставалась у него. Комбат, конечно, гордился ею. Однажды сказал мне: - Скоро приглашу вас на свадьбу. Я был рад: добрее, чище и смелее капитана Логунова я никого не знал. О Зине не говорю: мне казалось, перед ее непобедимым очарованием распахиваются любые ворота и смягчаются любые сердца. Так продолжалось долго, пока не пришла беда. Однажды во время наступления мы прорвали передний край противника и начали преследование. Немцы отходили по проселкам, уносили с собой убитых и раненых. То и дело на тропинках, пробитых в снегу отступающими, мы видели многочисленные следы кровавой схватки: коричневые пятна на снегу, вытоптанном людьми, кровавые бинты, разбитые предметы солдатского снаряжения. Однажды вот так, двигаясь по просеке - он впереди, я сзади, - Иван Васильевич остановился и, когда я приблизился, сказал: - Вот эта чертова Зина, до чего она меня довела! - А в чем дело, Иван Васильевич? - испуганно спросил я. - Понимаешь, бояться начинаю. - Чего? - Чего-чего, - передразнил меня комбат, - смерти, вот чего. Боюсь, что убьют. Никогда не боялся. - А с чего это убьют? - Вот возьмут и убьют. Прилетит шальная, и все. Прощай любовь в начале мая. - Да вы что?! - Люблю я ее. Вот и боюсь: жалко оставлять такую. Я еще не испытал любви, потому мне казался смешным его разговор. - Любите, так радоваться надо, - сказал я, - чего бояться-то?! Мы ночевали в немецких блиндажах. Утром Анатолий сказал мне: - Товарищ капитан, что делается-то?! - Что случилось? - спросил я. - Да утром я выбежал в траншею, а Зина от комбата выходит. - Ну и что? спокойно рассудил - А то, что грех большой. Разве можно в такое время? - Суеверие это, Анатолий, я, - выбрось из головы. - Ну дай бог. Он вообще часто обращался к богу, когда начинались бои, а когда они заканчивались, бог для него будто переставал существовать. Весь день мы шли по пятам отходящего противника. Вечером немцы закрепились на полотне железной дороги. Мы вынуждены были устроиться на ночлег в осушительной канаве, удаленной от насыпи метров на двести и идущей параллельно ей. Поужинали. Заяц и Михеев устроили нам что-то вроде убежища: вкопались в снег, выстлали лапником дно канавы, постелили полушубки, и, усталые, мы расположились на ночевку. Уже засыпая, услышали, как часовой окликнул кого-то: - Стой, кто идет? Кто-то ответил. Вскоре плащ-палатку откинули, и Заяц тихо сказал: - Товарищ капитан, замполит полка. - Черт его принес, - произнес Иван Васильевич, поднимаясь и громко зевая. - Что это вы так рано на насест, как куры? - спросил замполит. - Устали. - А посты проверили? - Конечно. Капитан Власов был недоволен, что мы улеглись перед немцами как в своем доме: - Беспечность проявляете! Нам не понравились эти слова. Замполит понял, что перехватил, начал объяснять и оправдываться: - Я тут Ухина послал проверить второй батальон. Жду не дождусь, когда он доложит. Посылаю за ним ординарца, а Ухин, оказывается, спит в своей землянке и никуда не выходил. - Судить надо, - сказал комбат. - Так вы тоже спите, а на левом фланге у вас разрыв с двенадцатым полком. - - Ну и что? - Все может быть, вот что. - Если я сам, как пеший посыльный, не бегаю, значит, уже беспечность? - спросил комбат. - Все-таки пойдем посмотрим. - Ну сходите, я вам офицера в сопровождающие дам. Я устал как черт... Измотаешься, а утром- опять вперед. - Все так! - Все, да не все... - А кто не так? - Что мы, дети, что ли? - вскипел Иван Васильевич. - Вы завтра на лошадку и поскакали, а мы пешком. Есть разница? - Ну тогда я пойду один, раз уж так устали. Не могу допустить, чтобы немцы ваших пулеметчиков в плащ-палатке спящих к себе унесли. - Попробуйте их унести. - С этими словами комбат поднялся, вылез из убежища, лихо надвинул кубанку набок. - Я готов. Замполит начал снова оправдываться: - Надо же показаться, воодушевить. Комбат не соглашался: - Каждый должен за свое отвечать, а то лезем в любую дыру, солдат как ребенок стал. Не скажи - не умоется, не дай команды - не окопается. Людей разложили совсем. - Ну-ну, ты не в царской армии. Я тоже вылез из убежища, и мы вчетвером пошли на левый фланг. Прошли метров триста. Часовые окриками "Стой, кто идет?" - не раз останавливали нас. Подошли к мостику через канаву, под которым солдаты соорудили спальню: тихо, уютно и надежно. Они копошились, устраиваясь на ночлег. Мы не стали их тревожить, а вылезли из канавы и, обойдя сверху, снова запрыгнули в траншею. Наконец подошли к тупику. Там два солдата лежали в канаве, третий стоял у пулемета. - Ну как дела? - спросил замполит полка. - Нормально, товарищ капитан. - Ты меня знаешь? - А как же, на формировке вы выступали у нас. - Ну, молодец! Комбат спросил: - Ужинали? - Принесли. Нам все доставили. - Не холодно? - А мы тулупом разжидись, так спим в нем по очереди. - Молодцы! - Товарищ капитан, - обратился пулеметчик. - Ну? - А вот мы насыпь возьмем, так куда дальше пойдем? - Тосно будем брать. - Я до войны в нем бывал. - Ну вот видишь, знакомые места посмотришь. На обратном пути вытянулись опять цепочкой: Заяц я, замполит и комбат. Уже миновали мостик, запрыгнули в канаву, прошли полсотни метров, когда замполит спросил: - Ты что, комбат, себе этот мостик не взял? Под ним спокойнее и теплее. Да и Зина, смотришь, под бочок привалилась бы... Никто не ответил. Замполит повторил вопрос громче. Опять никто не ответил. Тогда замполит спросил: - А где комбат? Ивана Васильевича не было. - Отстал, наверное, - сказал я. - Сейчас сбегаю. Я подумал, что он застрял у солдат под мостиком. Подбежал к нему, сунулся в темноту. - Кто там еще? Чего надо? - спросил меня грубый голос. - Ребята, комбат не у вас? - А-а-а, товарищ капитан. Залезайте, погрейтесь. - Комбата, спрашиваю, не видели? - А ну-ка, Васюнин, сбегай посмотри! Васюнин вскоре вернулся. - Был у пулеметчиков. Как, сказали, ушел, так и не возвращался. Я поднялся на мостик и увидел Ивана Васильевича. Он лежал и улыбался. - Иван Васильевич, вы что? - удивился я. Он продолжал улыбаться золотым зубом. Нагнувшись, я увидел, что пуля вошла в висок. Солдаты подняли тело Ивана Васильевича, и, когда поднесли к замполиту, тот спросил: - Ну что там еще? Я подошел к Власову, он увидел и испугался, попятился. Но я уже не мог сдержать себя: - Ты, сволочь, зачем сюда пришел?! - В трибунал пойдешь, - взвизгнул Власов. - Уйдите, товарищ капитан! - сказал ему Заяц и встал между нами. Замполит ушел. Мне припомнился вчерашний разговор. Иван Васильевич сказал мне в раздумье: - Сколько мы народу теряем, вот что меня беспокоит. Может, не так воюем? Каждый день бьют и бьют. Один за другим погибает... Может, не умеем? Ведь кто-то умеет, наверно? А? - Бросьте, Иван Васильевич. - ответил я убежденно, - все так воюют. Иные даже хуже, чем мы. Мне хотелось его утешить. - Это еще страшнее, если все так плохо. Ведь войне-то конца не будет! Вспомнил я этот разговор, и стало страшно: и меня убьют, коли убили комбата, который с начала войны, казалось, был заговорен. Утром командир полка связался со мной по рации и сказал: - Слушай, Перелазов, принимай батальон. Власов настаивает. Я понял, какой воз я должен везти и какая ответственность ложится на меня после гибели Логунова, который был лучшим комбатом в дивизии. И в воз в этот меня впрягает замполит полка, который еще вчера угрожал военным трибуналом. Тело комбата на носилках положили в тылу, в редком лесочке, чтобы подразделения могли попрощаться со своим командиром. Прибежала Зина, упала на колени перед носилками, уткнулась лицом в грудь убитого комбата и рыдала до тех пор, пока силой не оторвали от него и не увели под руки. Ее глаза вдруг будто погасли, губы, дрожали, даже со стороны было видно, как озноб бил все тело. Мы смотрели на нее с состраданием и ужасом. Капитан Рыбаков потом говорил мне, когда разговор как-то зашел о Зине: - Ничего, скоро утешится. - Чтобы я понял, какой смысл он вкладывал в эти слова, прошептал мне на ухо: - "Сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер мая". Вспомнишь меня. Рыбаков был все-таки циник. Ивана Васильевича похоронили в Шапках, в той самой деревушке, которую весной взял наш батальон с большим трудом и большой кровью. И тело комбата было последним положено в эту богом забытую землю. В то время нашего брата начали хоронить по-человечески. Гроб был обтянут красным материалом

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору