Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Парни Эварист. Война богов -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  -
утро бросали в расположение роты тяжелые снаряды, которые рвались со страшным грохотом и сотрясали несчастную землю до самого основания. После одного из таких обстрелов, когда сквозь перекрытие землянки (которую я занял два дня назад) стало видно небо и нас засыпало песком, провалившимся в щели между раскатившимися бревнами наката, ко мне и вошел майор Кулаков. Обстрел, под который он угодил, пощадил его: счастливый, он поспешно распахнул дверь и ворвался в землянку. Потный, раскрасневшийся, обляпанный землей, вырванной снарядами из мерзлого грунта, он радостно улыбался. Тот, кому приходилось бывать в подобных условиях, легко может понять его состояние. Каждому хочется уйти из-под огня живым. Смертельная опасность взвинтила его нервы и сейчас, минуту спустя, прорывалась в виде дикого веселья. Конечно же, очень смешно остаться в живых, хохотать хочется, когда выберешься из пекла.., Майор бросился на лежак, вытащил платок, снял шапку, тщательно вытер крупную, совершенно голую голову и блаженно произнес: - Как у тебя хорошо! Вскоре он успокоился, огляделся и показал на дыры в перекрытии землянки: - Ты смотри, что делает гад! Все тепло выдует. - Так ведь ночевать-то здесь, наверно, не придется? - спросил я, - Конечно, - уверенно ответил он. - Вот возьмем высоту и в немецких блиндажах жить будем. Недолго уже ждать! Развернув мокрый от пота платок, он расстелил его на коленях. - Ты погляди, что пишет, - сказал он, подталкивая меня локтем. - Нет, ты сам прочти. Ты подумай, что на полях вышила! В его словах я почувствовал восторг и гордость. - Это я в посылке получил. Кстати, посылки вчера дошли до вас? - Принесли, раздали всем, Я прочитал на платке: - "Нежность и любовь". - Нет, не то, - заявил майор. Он передернул платок и обрадованно ткнул пальцем в начало. - Отсюда читай, Я прочитал: - "Будь спокоен, воин, не жалей фашистов, а с тобою нежность и любовь моя". Агитатор подчеркнул: - Понимаешь, "нежность и любовь". "Нежность и любовь", ты подумай, слова-то какие! Потом - не то мечтательно, не то насмешливо - сказал: - Вот если бы немного помоложе был, ну примерно как ты, честное слово, написал бы письмо да карточку спросил бы. Уж больно я письма получать люблю! Все думаешь: кто-то там остался... Даже ждет, может быть... Потом предложил, не то в шутку, не то всерьез: - Хочешь, адрес дам? Я отказался: - Уже переписываюсь с одной, товарищ майор, - Ну что же, молодец, - одобрил он, - и ей веселее, и тебе легче. А? В таких разговорах сидим и тянем время, чтобы как-то скоротать его. И в самом деле, мы незаметно и неумолимо уже подходим к той важной черте, с которой все начнется! Вот она, артиллерийская подготовка атаки... Над всей землей гул, звуки взрывов и шелест снарядов в воздухе, как будто кто-то невидимый сдирает с неба крышу. - Я дома грозы боялся, - кричит мне майор, хотя мы сидим в землянке рядом. - Знаешь, как громыхнет, так будто небо пополам раскалывается. "Что гроза?" - думаю я, чувствуя, как землянка сотрясается от наших разрывов в немецкой обороне. Ощущение такое, будто земля из-под тебя уходит. - Давай выйдем, - предлагает мне агитатор, - землянка обвалиться может. Мы выходим и видим: солдаты, один за другим, выбираются в траншею; снаряды "катюши" плывут друг за другом, то обгоняя, то отставая, то выстраиваясь в ряд. Слышим: ревут шестиствольные минометы и тявкают противотанковые орудия. Ничего, что шум и грохот давят на уши, зато впереди, там, где окопался и затих противник, все горит, взрывается, трещит. Кажется, у него никого в живых не осталось, так как шестиствольные минометы и те замолкли. Наконец, поднявшись в небо, вспыхивают зеленые ракеты. - Ну, я пойду, товарищ майор, - говорю Кулакову. - Иди, - отвечает он. Какое-то время я еще смотрю на ничейную землю, по которой сейчас придется бежать, а там - сплошь один чистый снег, Я кричу: - Седьмая рота, в атаку, вперед! Поднимаюсь на бруствер, за мной из траншеи выскакивают мои люди и бегут с криком: - Ур-р-ра! Вперед, вперед! Ур-р-ра-а-а! Упиваясь своей смелостью и храбростью, бесстрашием и молодостью, мы приближаемся к траншее противника и уверенно ожидаем последнего решающего броска, чтобы вцепиться в горло врагу. Но немецкие пулеметы ни с того ни с сего ударяют откуда-то сбоку. Резко бьют по земле пули, они взвизгивают и свистят. "Вжи, вжи, вьюх, вьюх..." Особенно пугают рикошеты. Так и думаешь, что одуревшая от общения с землей пуля влепит тебе в глаз, в ухо или в шею. Нет, нельзя устоять, рядом уже падают убитые... Цепь залегает. Через минуту, лежа в снегу, я уже не могу видеть всей роты. Каждый старается найти себе ямку, спрятаться за бугорок или зарыться в снег. Немцы - откуда их столько появилось в первой траншее? - бросают гранаты. Они рвутся, не долетая даже до проволочного заграждения. "Боятся, значит, нашей атаки", - думаю я. Мы молча лежим. "Отдышаться надо, осмотреться", - оправдываю свое бездействие. Наблюдаю, как пулеметы немцев рубят свою же проволоку, не дают поднять головы, отбивают желание выпрямиться и снова броситься в атаку. Когда пули попадают в колючую проволоку, то от заграждения летят искры... Я обескуражен неудачей. Такая артподготовка пошла прахом! Земля горела и рвалась на части. Где же в это время скрывался враг? "Вечером придется отходить в свою траншею и атаку готовить заново", - думаю я. Огонь противника не дает поднять головы, и уверенность, что цепь можно заставить повторить атаку, окончательно покидает меня. Лежим в снегу и, как ни странно, не очень зябнем: не дует. Убитых мало-помалу заносит острой снежной крупой. Они отвоевали, отдали все, что имели: жизнь, радость и горе. А мы лежим укрывшись. Ждем и надеемся... И в тот момент, когда по цепи пошла запоздалая команда "Окопаться!", неожиданно, откуда-то сзади, раздался звонкий, пожалуй, даже визгливый голос. Невозможно было разобрать, что кричат. Но это уже привлекло внимание. Вся рота обернулась на крик и увидела, что от нашей траншеи бежит майор Кулаков. Он без шапки. Полушубок расстегнут. Резко, даже, кажется, радостно он кричит: - Ребятки! Сынки мои! Как же это? Неужели? Его голос разносится по всему полю. - Убьют! - кричит кто-то. - Ложись! Ложитесь, товарищ майор! - кричат теперь уже многие. Майор пробегает нас. Мы видим, у него прострелена рука. Кровь сочится на полушубок, на снег, и эти красные капли крови на снегу мы тоже видим. Все ждут, что будет дальше, и никто не встает. Майор не ждет никого. Сквозь глубокий снег он пробивается к проволочному заграждению, пытается перелезть через него и кричит: - Вперед, братцы-ы-ы! И как будто в ответ на это пулемет справа дает короткую очередь, Майор падает на проволоку, энергично загребает руками и отталкивается ногами, чтобы перебраться через препятствие. В это время, как по команде, справа, слева и спереди начинается бешеная пляска огня. Весь этот ужас долгое время направляется в одну точку. Агитатор полка уже мертв, а пули все еще клюют и рвут его на части, расшвыривают тело по снегу кругом с ожесточением и беспощадностью. - Что они делают, нехристи?! - кричит высокий широкоплечий солдат и подымается во весь рост. Я сразу узнаю его: это Порхневич. Он на бугре, отчего кажется особенно огромным. - Нехристи, идолы! - ревет он. - Что они делают? Порхневич бежит к немцам, шапка с него слетела, рыжие волосы огнем горят, он бежит быстро, и глубокий снег по колено - ему не помеха. Снова немецкие пулеметы бьют в одну точку, в эту большую и открытую цель. Они умеют сосредоточить огонь, недаром давно воюют. Еще человек падает на проволоку... В это время вся стрелковая цепь, не выдержав напряжения, поднимается. Нет, она не поднимается, а вскакивает и с криком, воплями, руганью бросается вперед. Пулеметы уже не в силах остановить людей, которые, казалось, обезумели. Цепь двигается все дальше, забираясь все выше в гору. Молчат немецкие пулеметы, они будто провалились сквозь землю. Когда, остановившись на минуту, я смотрю с захваченной высоты на оставленные сзади окопы, на проволочное заграждение, которое рота преодолела, я вижу лишь искромсанную, избитую, искалеченную землю, а на ней - окровавленные тела убитых, окоченевшие на холоде, и санитаров, которые ищут тяжелораненых, тех, кто еще ворочается и стонет. Ночью солдаты вспоминали: - Майор-то долго вздрагивал, когда по нему пулеметы бить начали.. Они рвут его, а он все дергается. Не думал, видно, что убьют, А Порхневич как на стол лег. Знал, что на смерть идет. Вроде готов был помирать-то, когда еще встал да крикнул. "Нехристи, - говорит, - вы. Идолы". Знаешь, мороз по коже. А помер сразу и тихо. Все солдаты разговаривают вот так и уже никто не суетится. Каждый занят будничным делом: кто письмо пишет, кто винтовку чистит, а кто в уголке подремывает, пользуясь тем, что никаких команд пока не поступает. Смотрю я на этих людей и удивляюсь: это ведь они еще утром были рядом со смертью и в ожидании ее. Кто-то был немного растерян, а кто-то полон решимости победить, и все принимали свою судьбу как должное и неизбежное, без ропота и обиды, без особой жалости к себе. В душе моей поднимается, охватывая всего меня, нежность и любовь к этим идущим на смерть людям. Только высказать это я не решаюсь, чтобы не показаться смешным. Утром началась метель. Я подумал, глядят на новые траншеи противника, которые скоро предстояло брать, что вчерашнее поле боя уже, наверно, закрыто свежим и чистым снегом. У ВЕЛИКОГО СЕЛА Полки остановились под Великим Селом - безвестной прежде деревушкой, которую немцы превратили в мощный опорный пункт. С ходу прорвать оборону не удалось. Дивизия понесла большие потери и продвинуться не смогла, а приказа отойти в исходное положение не было. Удивительно, думали мы, как все хорошо шло до этого Великого Села и как все застопорило сейчас! Командующий войсками армии угрожал комдиву, что, если в ближайшие сутки тот не возьмет Великое Село, на дивизию поставят нового командира. Рассерженный и недовольный комдив по телефону и по радио нажимал на подчиненных. Командиру полка подполковнику Михайлову он говорил: - Почему не продвигаешься! Чего испугался? Десяток паршивых фрицев остановили полк! Учти, я шутить не люблю: не возьмешь - сниму. А то и под суд пойдешь... Один батальон пусти встык, чтобы он ударил с тыла, и дело с концом. Михайлов оправдывался как мог: - Огонь, товарищ генерал. Головы поднять не дает. Откуда что берется?! Ночью постараюсь. Сделаю все возможное! - А ты сделай невозможное. - Жизни не пожалеем! Тогда генерал отчитывал командира другого полка - Полякова: - Степан Егорович! Ты что, обессилел совсем?! Слава твоя где? Спрашиваю: где твоя слава былая, а? Там же их всего десяток. Да я своего ординарца пошлю, он один возьмет. Учти, я тобой всегда гордился, а сейчас не посмотрю! Поляков оправдывался и тоже обещал сделать все, что возможно и невозможно в таких условиях. Командиру полка Питкевичу генерал обещал помочь артиллерией и танками: - Ты знаешь, как я тебя люблю! Я все тебе отдал, что у меня было. Приказываю к 15 часам овладеть высотой, из Великого Села тогда немцы сами уйдут. Питкевич тоже обещал. А дела шли плохо. Под все усиливающимся нажимом сверху наши буквально вгрызались в оборону и теснили немцев, метр за метром, неся большие неоправданные потери. Ординарец командира дивизии - рослый и простодушный малый - вслушивался внимательно в разговоры, которые вел генерал, и заметно нервничал. - Ты что, плюешься, Юрлов? - прикрикнул на него генерал. - Нехорошо, брат! - Да так, с досады, товарищ генерал. Обидно! Какое-то Великое Село... Название одно. Сколько таких деревень взяли, и на тебе. Генерал сердито посмотрел на него и приказал: - Иди спать, ночью на передок пойдем, Комдив не отходил от телефона и рации. Сверху требовали и угрожали, внизу оправдывались, просили поддержки и обещали. В разговорах, суете и угрозах генерал не заметил, как ординарец куда-то пропал. Только потом комдиву, да и всем нам, кто знал Юрлова (ординарец комдива - это заметная фигура в дивизии), стало известно все. Тот сначала явился к подполковнику Михайлову, прямо на наблюдательный пункт, - Товарищ командир полка, -- спросил он строго, - почему не продвигаетесь?! Генерал недоволен. Он говорит, что там только десяток каких-то фрицев... Но Михайлов слушать не стал, обернулся к нему, схватил за рукав и выбросил из блиндажа: - Ты еще тут путаешься под ногами? Ну-ка, марш отсюда! Юрлов ушел обиженный и направился к Полякову. Тот не выгнал его, даже не накричал, а сказал своему ординарцу: - Покорми его чем-нибудь. Вишь, худой он какой! Юрлов на Полякова не обиделся. Ординарец командира полка Малышев с уважением и заботой отнесся к ординарцу комдива: знал службу. Юрлов для него, как он считал, все-таки старший товарищ, можно сказать, даже в какой-то мере начальник. Налил ему в кружку сто граммов. Тот пить один отказался. Тогда Малышев налил и себе, чокнулись за победу, выпили и вместе поели. Юрлов все еще не мог примириться с тем, что какой-то десяток паршивых фрицев остановил всю дивизию и уложил перед Великим Селом не одну сотню наших. Малышев сначала слушал его внимательно, как у нас слушают гостя. Потом тоже загорелся его идеей. И они пошли. Побродив по переднему краю, они приткнулись к батальону, который должен был выйти в тыл Великому Селу, и пошли впереди, вместе с разведкой. Батальон был обнаружен и обстрелян. Разведчики бросились вперед, чтобы подавить огневые точки противника. Многие видели, как ординарцы бежали впереди всех и что-то кричали. За ними шел батальон. Пулеметы и орудия немцев будто сошли с ума. Наша цепь не выдержала и залегла. Разведчики еще продвигались какое-то время, но, когда Юрлов свалился, залегли и они. Юрлов упал в нескольких шагах от немецких окопов. Вечером Малышев вынес его к своим окровавленного и побелевшего. Пуля прошла навылет грудную клетку. Говорили, что Юрлов, приходя время от времени в себя, что-то не очень разборчивое шептал о десяти фрицах, о том, что их мало, а мы думаем, что их много и что их надо обязательно обойти ночью с тыла и что об этом обязательно надо сказать генералу. Когда комдив пришел в медсанбат навестить ординарца, тот был без сознания. Ночью Юрлов скончался. Полки снова атаковали и захватили высоту, преграждавшую путь: к Великому Селу. Генерал приказал похоронить ординарца в братской могиле, которую только что вырыли и начали заполнять на только что захваченной высоте, с которой, как оказалось, словно на ладони просматривалось все Великое Село - мощный опорный пункт немцев, который был, по нашему мнению, обречен на разгром. Утром на совещании командиров генерал сказал: - Все вы знаете, мой ординарец прошлой ночью скончался. Обстоятельства его гибели известны. Казалось бы, нет особого смысла говорить здесь о каком-то одном солдате. Но я хотел бы обратить ваше внимание на следующее: этот солдат был государственный человек, пусть такое не покажется кому-то смешным. Почему я так говорю о нем? А потому, что в нем появилось особое чувство ответственности за судьбы нашей Родины. Ему казалось, что он лично отвечает за выполнение боевой задачи не только дивизии, но и всей Красной Армии. Этого же я требую от вас, товарищи командиры и комиссары, ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ В то время наша дивизия жила ожиданием больших боев. На сей раз немецкие войска глубоко зарылись на высоте, которая господствовала над местностью. Они источили ее траншеями и ходами сообщения. Мы сосредоточились на невысоких сухих буграх. Естественно, что в предвидении скорого приказа на наступление основная наша позиция по-настоящему не оборудовалась, а личный состав, техника и оружие были укрыты кое-как. Стоило ли стараться, коль скоро все равно не сегодня завтра вперед?! Между нами и противником лежало болото, поросшее, как ковром, зеленой осокой и мелким кустарником. Кое-где росли одинокие деревья. Через всю ничейную землю шагали, как по струнке, телеграфные столбы с натянутыми проводами. Красивое зрелище яркой нетронутой зелени настораживало: бежать по гладкому ровному лугу семьсот-восемьсот метров враг не позволит. Придется ползти по жесткой, колючей, режущей осоке - удовольствие ниже среднего. Танков не будет, артиллерия прямой наводки не пройдет. Заранее было видно, что болото для этих средств непроходимо. На совещании в штабе, куда были собраны командиры рот, майор Петренко, командир полка, говорил бодро: - Нам с вами, товарищи, предстоит сделать не очень много: преодолеть болото - всего семьсот метров, и взобраться на бугорок. Как видите, не так уж далеко продвинуться и не столь высоко подняться. Командование решило взять высоту, на которой сидят отборные фашистские головорезы, во что бы то ни стало! Любой ценой! Помните, что на вас смотрит Родина, к вам обращают свои надежды, свою любовь и верят вам беспредельно отцы и матери, братья и сестры, друзья и невесты, весь советский народ! Майор Петренко умел говорить: не только сказать нужные слова, но и придать своему голосу такое выражение, от которого перехватывало горло. Я не любил Петренко, но и меня он своим разговором переломил. Действительно, появилось желание сделать все, : чтобы взять высоту, пусть даже погибнуть самому, а высоту взять. Полк поутру вошел в болото и потом несколько дней метр за метром упорно продвигался вперед, с каждым днем все больше и больше теряя людей и веру в возможность преодолеть проклятую трясину. Избитое снарядами болото горело. Ежедневно в вышестоящий штаб шли донесения о продвижении наших войск с просьбой помочь авиацией и артиллерией. Командование, естественно, делало вид, что оно довольно успехом. Оно гордилось, что не позволило противнику снять с нашего участка войска и бросить их на помощь тем, кто в это время на других фронтах чувствовал себя ненадежно и нуждался в поддержке или кто имел успех и не имел достаточно сил, чтобы развить его. Нас такое объяснение устраивало. Оно льстило молодому самолюбию. Мы верили в то, что делаем важное дело и выполняем важную задачу по разгрому общего врага. Наш батальон в первые же дни боев почти полностью лег в болоте, и только мне с девятью солдатами и сержантами чудом удалось добраться до высоты и окопаться у самой подошвы ее. Вечером мы вылезли на сухое место и принялись за лопаты. Всю ночь копали, под утро уснули, выставив наблюдателей. Когда проснулись, то ужас продрал по коже: наша траншея была полна воды. Весь день мы продрожали в ней. Промерзли как собаки, но ни один не заболел. С вечера, как только стемнело, выползли ближе к противнику и стали отрывать новую траншею. Опять всю ночь копали. Днем мы уже сидели в сухих окопах и радовались: холодом от земли не несло, болотом не

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору