Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Харитонов Марк. Сборник эссе -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -
о... Мозга, очевидно, нет, жалкие тряпки тела... Тело покрывается каким-то стран- ным выпотом... Это именно мертвая вода..." 1966 - 1988 Уроки счастья Вопрос анкеты "Ваше представление о счастье? Какое мгновение вашей жизни вы назо- вете счастливым?" Пытаюсь в замешательстве вспомнить - перебираю в первом для всех ряду. Мгновения любви?.. Рождение ребенка?.. Творческая удача?.. Общие места. Мгновений - именно мгновений было немало... Вот почему-то мелькнуло: открылась дверь автобуса, я увидел на ос- вещенной электричеством зимней остановке женщину с тортом в руке, она, согреваясь, пританцовывала и чуть поворачивалась в ритме вальса, при- жав круглую коробку к животу, под фонарем светились снежинки. И прежде чем дверь снова захлопнулась, я ощутил... Или утром - проснулся еще в предрассветных сумерках, за открытым окном щебечут птицы, рядом спит жена, за стеной в разных комнатах со- пят, досматривая сны, мои дети, посвистывает носом собака... Я чувствую, что искать надо здесь, среди прозрений самой обычной жизни. Поразительней всего это сделал в любимом мною стихотворении Пастер- нак. Там человека привезли в больницу, видимо, с инфарктом, и он, при- готовившись умирать, глядит на освещенную закатом стену: О Господи, как совершенны Дела твои, - думал больной. Поразительно это тем более, что, по рассказам переживших инфаркт, это состояние бывает связано с чувством тоски и страха, чувством физи- ологическим, неподвластным контролю воли и разума, возможно, обуслов- ленным выделением каких-то веществ. Но, видимо, и физиология не так уж независима от нашей духовной су- ти - я верю герою пастернаковского стихотворения, как верю самому Пас- тернаку, который описывал то же чувство в письме из больницы: "В про- межутках между потерею сознания и приступами рвоты меня охватывало та- кое спокойствие и блаженство!.. Господи, - шептал я, - благодарю тебя за то, что ты кладешь краски так густо и сделал жизнь и смерть таки- ми... И я ликовал и плакал от счастья". Чтение Пастернака дарит уроками счастья. Это чувство открывается по ту сторону любых страданий и горестей способным и достойным его ощу- тить. А в чем достоинство? В способности прежде всего. Это свойство внут- реннее, сродни религиозному мироощущению - оно может быть как будто вовсе не связано с обстоятельствами внешней жизни. Тема и вариации Райский уголок Форосского парка в Крыму. Это он так называется: Райский уголок. Ароматные тенистые деревья, пруды с золотыми рыбками. Вот, кстати, образчик чистейшего наслаждения: даровая пища сыплется с неба, и лишь изредка, не всерьез, имитируется борьба за существование - когда девочка бросает с мостков в воду хлебные крошки. Эскимос или бедуин из пустыни принял бы слово о рае без иронической оговорки. Не хватает разве что гурий - но их тоже нетрудно найти. Отчего же нам даже здесь не дается сполна чувство блаженства? Со стороны, где-нибудь в кино, мы оценили бы - мы позавидовали бы сами себе. А тут... ну ходим по райскому саду, ну дышим благоуханием, ну кормим золотых рыбок - а счастья все-таки нет. Нет спокойной неги, нет полноты длительного восторга. В таких садах томились шахские наложницы и дочки и все рвались куда-то. И отовсюду рвутся. Попробуй объясни жизнерадостному обрубку на инвалидной тележке, ко- торый подкатывает к пивной, скрежеща подшипниками, - попробуй объясни ему, почему кончает с собой блестящая кинозвезда, имеющая, казалось бы, все: здоровое тело, жизненные блага, деньги, успех, любовников, золотой унитаз в стокомнатном дворце. Трудно понять, что на любых сту- пеньках житейской лестницы возможна та же тоска, что способность к счастью зависит от чего-то другого. Сиживали и мы в роскошных ресторанах для иностранцев, с видом на Кремлевские башни, и на столах имелась икорка обеих цветов, и коньячок "Наполеон", и музыканты играли что-то сладкое, обволакивающее, и кра- савицы были доступны. И на солнечных пляжах мы леживали, на фоне жел- того песка и синей воды, объяснявших цветовые пристрастия сюрреалистов (четкий морской воздух, ртутные тени, волосяные контуры)... Но как же все-таки насчет счастья?.. Что же это в самом деле такое, господа? Один мой герой написал целый трактат, объясняя, что яблочко, надку- шенное прародителями нашими в раю, заразило их оскоминой скуки. Она, скука, и заставляла их бежать от блаженства - неизвестно к чему, глав- ное - от чего; а этого именно и добивался Творец: ему нужно было, что- бы кто-то поддерживал движение, энергию замышленного им... ... да, про заграницу забыл, жаль. И за границей бывали, и там си- живали, и там видывали. Ну да что уж теперь. Экклезиаст все уже и так сказал: суета сует. И там суета. И там бросаются с мостов, глотают пачками прекрасное снотворное, которого у нас днем с огнем не достать. Хотя колбасы там полно, и джинсы дешевле наших. Что ж, будем считать, что способность к счастью в самом деле больше определяется внутренними человеческими свойствами, нежели внешним сов- падением. Конечно, совпадение желательно; неблагоприятные условия лю- бого могут перемолоть, они не дают осуществиться способностям... да что говорить. Но есть люди, предрасположенные к счастью по самому сво- ему устройству. "Счастливый по природе при всяческой погоде", - как сказал о себе поэт. Таких счастливцев лучше искать среди художников, среди музыкантов-исполнителей. Имеющему дело со словом, с человечески- ми глубинами это дается трудней... Вот, впрочем, опять же счастливейшая кинозвезда жалуется в ин- тервью, что лишена счастья материнства. Допустим, она не так уж пере- живает; это она отчасти для нас жалуется, чтобы мы не завидовали, что- бы оценили свое богатство. И она права. Сколько знаменитых творцов искренне рады бы перевоплотиться в пресловутую семипудовую купчиху. И правильно. Потому что купчиха счастливей. Потому что счастливей всех какой-ни- будь южный спекулянт фруктами, никогда не заботившийся ни о каких вы- соких материях, о свободе там или об истине, но способный просто нас- лаждаться жратвой, выпивкой, бабой, обилием денег. И не нам опровер- гать его. Возможно, одна из самых благих задач литературы - напоминать и объ- яснять человеку, что у других не лучше. У всех так, и вам даже спокой- нее. Лучше всего сейчас вам, вот именно вам, если у вас не болят зубы, если вы не беретесь себя ни с кем сравнивать, никому завидовать. Вкус- ней всех вин холодная вода из ручья, когда очень хочется пить. Или рюмка водки с черным хлебушком да с луковкой в компании желанных дру- зей (особенно когда придешь с мороза). Кто испытывал, согласится. Ах, если б только это было возможно не на краткий миг, а постоянно!.. (Как бывает состояние беспричинной, патологической хандры, меланхо- лии, депрессии, объясняемое скорей клиническим дисбалансом химических веществ в организме или магнитными бурями в космосе, так накатывает порой беспричинное и тоже, наверно, клиническое чувство счастья.) Высшие мгновения жизни бывают невыносимы, их проще вспоминать, чем переживать. Возможна ли постоянная молния, непрерывная просветлен- ность? Счастье и полнота Можно ли считать способность к счастью, жизни безмятежной, в согла- сии с собой и миром - нормой, как норма, например, здоровье по сравне- нию с болезнью? Ведь и здоровье, телесное или душевное, в жизни реаль- ной - скорей исключение; здесь все полно неустройства; жаждущие любви мужчины и женщины бродят по непересекающимся тропкам, не умея найти друг друга, а если находят - глядишь, и это обернется потом похмельным раскаянием. И куда деваться в конце концов от смерти, предваряемой страданием? А великое искусство, великая духовная жизнь, дарящие нас самыми глубокими переживаниями, - возможны ли они без знания трагичес- кого? На свете счастья нет, а есть покой и воля. Покой - суррогат счастья, воля - отнюдь не свобода (в конечном сче- те мучительная), а скорей освобождение от необходимости выбирать, ре- шать, бороться: тот же покой. Да, пожалуй, надо бы здесь сперва определить понятия. Ведь и Пас- тернак оговаривается: "Счастья без подвига нет". Упомянутому моему ге- рою, понявшему, как мудро природа или Господь позаботились о совер- шенствовании рода людского, устроив так, что человеку мешает быть счастливым скука благополучного однообразия, пришло однажды в голову и другое: наверно, правильно обеспечить счастье непритязательному боль- шинству, которое его жаждет и к нему склонно. Но принадлежность высше- го дара - внутреннее беспокойство и устремленность; они не дают счастья, хотя нужны для общего родового существования. Может быть, ге- ниальная глубина дается как компенсация за обделенность природным счастьем. И наоборот, простодушная удовлетворенность компенсирует от- сутствие этого дара. Правда, соответствие дается не всегда, тогда воз- никают честолюбивые недоумки, несчастные графоманы или же ленивые, не проявившие себя таланты. "Почему ты думаешь, что ты должна быть счастливой?" - спросил од- нажды жену О. Мандельштам. И она задумалась: "Кто знает, что такое счастье? Полнота и насыщенность жизни, пожалуй, более конкретное поня- тие, чем пресловутое счастье". Одно дело - не знать о предвечном трагизме бытия или, зная, укло- няться от соприкосновения с ним (как уклоняешься от визита к больным и несчастным знакомым, предпочитая знаться лишь со здоровыми и благопо- лучными), другое - пробиться к постижению счастья через трагическое знание. И когда нам внятней голос вечности: в миг осуществления, взле- та, долгожданного события, любовного соединения? Или потом, когда мы обнаруживаем, что жизнь продолжает идти своим чередом и от твоего ко- роткого торжества в ней едва ли что изменилось? Закончен труд, отгре- мели аплодисменты, иссякло желание, прошел твой день - пройдет и твоя жизнь. Мертва и бескрайня пустыня Вселенной, и все, что ты мог сде- лать, - это добавить частичку своей жизни, духовной энергии для под- держания ее общего тепла. Право на счастье Томас Манн с удовольствием приводил один эпизод из биографии Гете: "Гете вспоминает об английском экономисте и утилитаристе Бентаме и находит, что "быть в его возрасте столь радикальным - просто верх бе- зумия". Ему отвечают: "Если бы ваше превосходительство родились в Анг- лии, вы вряд ли избежали бы радикализма и роли борца со злоупотребле- ниями". А Гете на это с мефистофельской миной: "За кого вы меня прини- маете? Я стал бы выискивать злоупотребления? Я, который в Англии жил бы за счет этих злоупотреблений? Родись я в Англии, я был бы богатым герцогом, или, скорее, епископом с годовым доходом в тридцать тысяч фунтов стерлингов". Прекрасно. Но если бы ему достался не главный вы- игрыш, если бы он вытащил пустой номер? Ведь пустых номеров бесконечно много! А Гете на это: "Дорогой мой, не всякий создан для большого уде- ла. Неужели вы думаете, что я совершил бы такую глупость и взял пустой билет?" Разумеется, это шутка. Но только ли шутка? Не звучит ли в ней глу- бокая метафизическая уверенность, что никогда и ни при каких обстоя- тельствах он не мог бы родиться непривилегированным, и в то же время не содержится ли в этой уверенности нечто вроде сознания свободы воли, хотя и свободы, стоящей за пределами личности? Право, не плохо! Ро- диться голодающим революционером, сентиментальным идеалистом - вот что он называет "глупостью"... Раз существуют прирожденные заслуги, зна- чит, существует и прирожденная вина, и если глупо родиться на свет бо- жий жалкой посредственностью, бедняком или больным, то следовательно, такой преступник подлежит наказанию, - если не в эмпирическом, то уж, конечно, в метафизическом смысле... В этом "Что ж, погибайте!" заклю- чена великая бессердечность; если же понятие "предназначение", с кото- рым перекликается понятие метафизической отверженности, относится к понятиям христианским, то в нем христианство поворачивается к нам сво- ей аристократической стороной..." И словно в ответ, словно в противовес другую позицию провозглашал, харкая чахоткой, Белинский: "Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен за счет каждого из моих братьев по крови", - то есть счастья всего человечества. За этим восклицанием (искренность которого вне сомнений) - вся ис- тория совестливых поисков и метаний русской литературы и русского об- щества: за ним чувство интеллигентской вины перед "сеятелем нашим и хранителем", и размышления Достоевского о невозможности, недопустимос- ти Фета во время лиссабонского землетрясения, и хождение в народ, и стыд за привилегии ценой страданий других, и отказ от имения, и накли- кивание революции - вплоть до повинной убежденности Блока в справедли- вости и заслуженности потрясений и кар, обрушившихся на образованные слои, до самоотверженности и жертвенности современного диссидентства. За этой нечаянной перекличкой - два противоположных типа духовной - и возможно, природной - организации людей, два принципа самоощущения в мире и обществе; отсюда же и разный подход к задачам искусства. Для писателя тут проблема, которой вполне могут не знать представи- тели других профессий, ученые, например, или музыканты, или живописцы. Писатель - по самой природе словесного своего творчества - имеет дело со всей противоречивой сложностью человеческой жизни, в том числе об- щественной; ему приходится быть голосом, а то и совестью других. Укло- ниться от этой функции не так просто. Тут почва для драмы, заслуживаю- щей внимания. Куда, в самом деле, деваться человеку, сделавшему своей профессией осмысление жизни, от фундаментального, неустранимого ее трагизма, от сознания несовершенства сущего и неизбежности смерти? От догадки, что борьба с жизненной несправедливостью, возможно, так же вечна и безыс- ходна, как борьба с глупостью и природным неравенством? Именно развитая, а тем более выдающаяся личность по определению оказывается обречена противостоять преобладающему потоку. Степень этой несовместимости с окружением может быть самой природой обострена до болезненной крайности - вспомним хоть Кафку. Такую судьбу не выбирают, как не выбирают родителей или свое тело. Господь создал этот инстру- мент, чтобы мы заглянули через него в бездны того мира, который теперь зовется его именем, - мира Кафки. Все так - и все оказывается не так, едва мы вглядимся в возможность другого существования. "Почему ты считаешь, что должна быть счастливой?" Пастернаку этот вопрос Мандельштама показался бы странным. Человек предназначен для счастья ("как птица для полета", - тут же приплетается сомнительный афоризм), потому что само существование - счастье. Об этом - вся поэ- зия Пастернака и вся его проза. Призвание искусства, по его убеждению, - "выразить счастье сущест- вования". "Относил ли он это только к своей поэзии?" - спросил я од- нажды у Вяч. Вс. Иван нова. "Как ни странно, нет", - отвечал он и подтвердил свои слова воспоминаниями о некоторых разговорах с поэтом, цитатами из писем, не знаю, напечатанных ли; я могу сейчас воспроиз- вести по памяти лишь общий их смысл. Пастернак, по словам Иванова, считал, что вообще сущность поэзии - в разговоре о счастье; что "миро- вая скорбь" у Лермонтова (которому посвящена "Сестра моя - жизнь") - нечто наносное; он признавался, что долго не мог (или не хотел) писать ни о чем страшн ном: например, о голоде, о ленинградской блокаде, об ужасах войны и т.п. Сравнивать снежинки с крестами Варфоломеевской но- чи, говорил он, можно лишь в относительно благополучные времена, когда реальной Варфоломеевской ночи нет. Блок мог писать об Апокалипсисе, пока Апокалипсис не был реальностью. К концу жизни что-то в этой пас- тернаковской позиции, видимо, изменилось... Этот разговор привел мне на память одно размышление К. Ясперса. Он видел ограниченность Гете в его безоговорочном приятии мира, в стрем- лении как угодно сохранить равновесие с самим собой. "Нам ведомы ситу- ации, в которых у нас уже не было желания читать Гете, в которых мы обращались к Шекспиру, к Библии, к Эсхилу, если вообще еще были в сос- тоянии читать... Существуют границы человека, о которых Гете знает, но перед которыми отступает... Было бы неверно сказать, что Гете не чувс- твовал трагическое. Напротив. Но он ощущал опасность гибели, когда ре- шался слишком близко подойти к этой границе. Он знает о пропасти, но сам не хочет крушения, хочет жизнеосуществления, хочет космоса". Проблема станет, пожалуй, нагляднее и доступнее, если мы чуть прис- пустимся с олимпийских высот. Назвать ли гетеанцем интеллектуала, про- жившего двенадцать лет при Гитлере без особого разлада с собой - не признавая нацизма, не причиняя зла другим, но и не терзаясь мыслями о мучениках лагерей смерти, чувством вины за бессильное молчание, - че- ловека, не отказавшего себе в праве на независимость и уют среди общих бедствий, пусть даже и терпевшего неудобства, вплоть до голода и бом- бежек, в одной из которых он мог, наконец, погибнуть?.. Э, что переносить разговор на немецкую почву - разве что для наг- лядности; это все наша проблематика, знакомая по собственной шкуре, не изжитая до сих пор. Каждый искал решения на свой лад, и вряд ли кому удавалось устроиться удобно, без потерь нравственных либо житейских. Все, что делает нам честь, не облегчает нашей жизни. Заметки о Гете, которые я привел несколькими страницами выше, Томас Манн писал в 1922 году, когда надеялся собственную жизнь до старости построить по гетевскому образцу. В дневнике 14.03.1934 года, вытолкну- тый событиями на чужбину, он с гордостью и ностальгией вспоминает сло- ва Готтфрида Бенна: "Знаете ли вы дом Томаса Манна в Мюнхене? В нем, право же, есть что-то гетевское". И добавляет: "То, что я вытолкнут из этого существования, - тяжкий сбой в моем жизненном стиле и судьбе". И уже на борту трансатлантического парохода, по пути в Америку, узнав подробности Мюнхенского соглашения, "несомненно одной из самых постыд- ных страниц истории", Томас Манн записывает в дневнике 20.09.1938 го- да: "Отвернуться, отвернуться! Ограничиться областью личного и духов- ного. Мне нужна душевная ясность и сознание своей привилегированности. Бессильная ненависть не по мне". Годом раньше он употребил то же сло- во, с нелегким сердцем включаясь в политическую борьбу антифашистской эмиграции: "Человек рождается для свободы и веселья, а не для этого". "Сбоем в жизненном стиле и судьбе" представляется ему сам факт, что он, рожденный и предназначенный для другого, оказался изгнанником, оп- позиционером. Но уклониться от вызова судьбы, от этой пусть вынужден- ной роли он считал уже недостойным. Не будем, кстати, забывать, что Гете вел речь лишь о привилегиро- ванности социальной. Не будем забывать, что собственная жизнь поэта отнюдь не была безоблачной, что он испытал терзания, другим неведомые, был близок к самоубийству. По Ясперсу, ограниченность Гете - оборотная сторона великого его достоинства: глубоко загнав внутрь свой "опыт трагического", он пришел на этой основе к "несравненно широкой чело- вечности понимания", которая способна уравновесить, смягчить напряжен- но-тревожное и трагически-болезненное состояние душ и умов, характер- ное для Европы ХХ века. Без такой опоры и равновесия нам всем трудно было бы держаться. Можно проникаться страданиями других, чтобы разделить их и, сочувс- твуя, уменьшить, взять их часть на себя. Но можно, не у

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования