Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Ваншенкин К.. Простительные преступления -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  -
еня примут, обнаружив это при обыске? За шпиона? За связного? Решение пришло сразу. Я вытащил опять свою жестяную коробку и незаметно сунул комсомольский билет под махорку. Теперь я обращался к часовому уже как к знакомому, к собеседнику: - Слушай, друг, если меня посадят, передай мне, пожалуйста, мой табачок. Я его вот под диван положил. Тот, не глядя на меня, снова кивнул. Вдалеке, у дверей коменданта, раздались громкие голоса, и к моему дивану (я уже так его воспринимал) подвели высокого старшего лейтенанта. Держался он совершенно свободно и безбоязненно. Он плюхнулся на диван, сказав мне и часовому: - Здорово, ребята! Я ответил: - Здравия желаю! Часовой промолчал. Старлей закричал: - Я им покажу! Не по форме! У меня комендант московского гарнизона друг, утром ему позвоню... Подумаешь, офицерский патруль! - От него попахивало вином, на шее болталось вполне гражданское кашне. - Не по форме! Он предложил мне и часовому закурить. Часовой, разумеется, отказался. У меня же от слабого "Казбека" слегка закружилась голова. Время от времени он вставлял в свой разговор странную фразу: - Рассвет на Волге, разговор каЂмнями... Это производило определенное впечатление. Под его крики я незаметно задремал. Он разбудил меня толчком локтя: - Пошли помоемся! Первое, что я обнаружил: часовой сменился. Как же теперь? Да ладно, может, и к лучшему. Обнаружат коробку, а я где уже буду! И попробуй угадай: чей это билет? За зарешеченным окошком стояла тишина - спали. Напротив был туалет, мы привели себя в порядок. Старлей долго вытирал лицо большим батистовым платком, я удовольствовался рукавом шинели. К дивану стремительно приблизился лейтенант: - Товарищ старший лейтенант,- сказал он с удовольствием,- заступивший дежурный комендант приказал сообщить, что вы свободны, и приглашает зайти за документами. - Рассвет на Волге, разговор каЂмнями,- ответствовал освобожденный, пожал, к моему изумлению, мне руку и удалился с лейтенантом. Я видел, как он вошел в комнату коменданта, как снова появился и исчез из виду - для меня уже навсегда. Я сидел усталый, пригорюнившись, не обращая внимания на дальний голос дежурного. И внезапно воспринял его, как глас свыше: - Рядовой Гаврилов! - Я! Наконец я вошел в кабинет коменданта и четко представился. Он сидел на фоне широкого окна, и лицо его было плохо видно. Но, наверное, симпатичный. Он протянул мне красноармейскую книжку с вложенным листком и сказал строго: - Отправляйтесь в свою часть, благо недалеко. Пусть вас там накажут. - Да тут рядом... - Отправляйтесь,- повторил он. - Есть отправляться! - Я повернулся через левое плечо, вышел в коридор и пошагал к дивану. Взял декоративную трубку репродукций и, не обращая внимания на нового часового, нагнулся и вытащил коробку с ее содержимым. Ухоженный солдат, тоже с СВТ в руке, спустился со мной вниз, и меня выпустили. Я пошел, не оглядываясь, потому, наверное, и не сумел отыскать впоследствии этот огромный дом. Лишь за углом я рассмотрел документы. На них не имелось ни единой пометки. Это как же понимать? Ведь было уже утро девятнадцатого. Сейчас я пойду на вокзал, и меня опять схватят? Я начал расспрашивать прохожих и вскоре выяснил, как доехать на трамвае до Коломенской - первой остановки от Москвы по нужной мне дороге. Через час с небольшим я уже сидел в поезде и только боялся заснуть и пропустить свою платформу. Разговоры я уже не слушал. Почему же они не заметили Борькиной подделки? Дважды в милиции и один раз в самой комендатуре! Ведь они специалисты - сквозь их руки проходят тысячи разных документов. Из-за гурковской гениальности? Нет, конечно. Их наметанный, изощренный глаз сразу же натыкался на мое грубое, явное исправление числа, и они удовлетворялись этим, не взглянув на остальное. Меня спасла моя же неумелость. Я это понял еще в вагоне. Помкомвзвод, конечно, не поверил, что я провел ночь в комендатуре. А кто бы поверил? - Погулял? - спросил он с хмурым пониманием. Но привезенным остался доволен. Глотнул и одобрил: - Пойдет. Только резиной воняет... Я объяснил: - Это от пробки. Вы, наверное, полагаете, что я долгое время подробно проворачивал в памяти случившееся со мной? Должен вас разочаровать: уже на другое утро я об этом не думал. Так, чудом ушедший от коршуна голубь через минуту поклевывает зернышки как ни в чем не бывало. Вспоминать было некогда. До сих пор сохранился осадок из-за отобранной Валькиной финки. Кто-кто, а я понимал его состояние. Я, конечно, обещал достать еще лучше и старался как мог, но так пока ничего и не получилось. Зато Боря Гурков был доволен. Не знаю, чем больше,- своей удачной работой или моим фартовым везением. После войны он остался на сверхсрочную. Работал писарем в штабе полка - основательный, очень честный. Ах, с какими он писал завитушками! Неужели машинки и тем более компьютеры потеснили теперь эту трогательную профессию ротного или штабного писаря? Позднее он демобилизовался, учился, хорошо устроился. Он нашел меня через девятнадцать лет после войны, и мы сдружились сильнее, чем в армии. Я не раз бывал у него на прекрасной северной реке, а он у меня в столице. Посещали друг друга мы и с женами. Сейчас он на пенсии, огородничает, давно и упорно строит дом. И пишет мне письма сразу бросающимся в глаза кудрявым почерком. Но главное - чтоЂ он пишет и как! Вот концовка недавнего его послания: "У меня и в моей семье все по-старому. Пока все живы, и каждый по-своему здоров". Я прочел эти слова по телефону своему умудренному коллеге и предложил угадать: кто их написал? Тот восхитился и спросил неуверенно: - Толстой?.. 5. МИЛОЕ МИЛО Опять ехали на фронт. На этот раз из Белоруссии. Думали, в Польшу, а куда же еще? Оказалось, на юг, в Венгрию. А до этого была баня. Немногие бани - обязательное воспоминание войны. Большинство из них слишком безлики, одинаковы и потому забыты. Они сами словно смыты мыльной, грязной водой. И белье плохое забыто - сырые рубахи и рваные кальсоны - и вошебойки бесполезные, еле греющие. Но помнится потрясающая банька в Красноармейске - чистенькая, удобная, уютная,- мылся бы да мылся, не спешил. Все кругом разбито или убого, а эта банька сияет, как церквушечка. А что? - там не только тело отмывается. Еще запомнил противоположное - душевые в Будапеште. Целый батальон встает под сильные теплые струи. Раз-два! - и "выходи строиться!.." Ну а чем же отличается баня в Старых Дорогах? Хоть убей, не помню. Наверное, только Пашкиным мылом. Как та красотка в Карпатах сказала: "Милое мило"... Наша рота мылась после минометчиков. Мы пришли, те уже одеваются. А Пашка лезет впереди всех, ему кричат: ну ты! осади!.. Издеваются, смеются, а ему хоть бы что. Мыла выдали по крохотному кусочку - осьмушка, наверное, печатки, а то и пол-осьмушки. Черное. Ни веников, ни мочалок, понятно, нет. Намылишь платочек, у кого имеется, и оглаживаешь себя, а что толку, на жар вся надежда. Каждый шайку норовит получше выбрать, а Пашка ходит вдоль лавок, худой, костистый, и, где увидит мазок, мыльный остаточек, соскребает железкой со стенки, скамьи или таза в жестяную баночку. Никто на него внимания не обращает, привыкли: опять что-нибудь придумал. Через день эшелон уже под парами. Саперы новые нары построили в вагонах, печки раскаляются докрасна - зима! И поехали. На фронт всегда везут быстро, это с фронта медленно. Полтора месяца ехали из Донбасса до Подмосковья. А сейчас проснешься утром, колеса стучат - та-таЂ, та-таЂ, та-таЂ. В теплушке не только тепло, но и жарко, особенно тем, кто близко к печке. В двери щель, но дверь закреплена с другой стороны поленом, чтобы не откатилась и не выпал на полном ходу подошедший, еще полусонный солдатик, только-только с нар. А они просыпаются один за другим, все чаще. Ближе к завтраку или обеду - ждем уже остановки. Дневальные с бачками наготове - к кухне бежать. Потом курят ребята, спят, из двери смотрят, больше нечем заняться. А Пашка держит в руке консервную жестянку с тем мылом, что в бане насобирал, оно засохло, глубоко потрескалось, как придорожная грязь в жару. Он ставит банку на печурку, чуть-чуть воды подливает, палочкой помешивает. Мыло уже пузырится. Никому дела нет. Только земляк его (они из Заволжья) Феоктистов смотрит, готов помочь. Феоктистов у него словно бы ординарец, выполняет все беспрекословно. И у рядовых бывают подчиненные, добровольно, без всяких причин. Тут Пашка достает из вещмешка две или три аккуратные чурочки, каждая по размеру как печатка хозяйственного мыла, и начинает эти деревяшки расплавленной мыльной массой покрывать. Да ловко так! Даже канавки проводит вдоль ребер и цифры какие-то выдавливает. А Феоктистов кладет их на шапку и переправляет на край нар сушиться. Теперь все смотрят: ну Пашка ловкач - мыло и мыло! Эшелон гремит на стыках, а за дверью белые, заметенные деревушки, и черные дырявые корпуса, и разбитые вокзалы, и сгоревшие в полях танки - и нет этому конца. По утрам никакой побудки, каждый спит, сколько хочет. И вдруг слышатся у двери оживленные, удивленные голоса. Что там еще? Да вы посмотрите! Вокруг нас горы. Многие повскакали с нар, встали у двери. Поезд еле движется, испытывая явные затруднения. Он осторожно проползает между горами, выкручиваясь из своего неловкого положения. Состав очень длинный, ему здесь тесно, повороты следуют один за другим. Стоящие у дверей порою видят свой же эшелон, идущим в обратную сторону, и машут солдатам из других рот. Потом поезд останавливается. И мы замечаем, как по крутому, почти отвесному снежному склону ползет вверх старуха. В руке палка, а за спиной мешочек - несет что-то. И как она не скатывается? А навстречу ей мужик, тоже черная фигура на белом, тоже с палкой. Но спускается - не валится кубарем. А совсем наверху, да выше, выше смотри, деревушка. И оттуда к поезду еще один, еще, еще. Так и повалили. Солдатики из вагона стали выскакивать. Генка Гаврилов спрашивает: - Это что, Белоруссия? - Какая Белоруссия! Мы с Белоруссии едем. - А, я спутал. Бессарабия? Или Румыния? Тетка говорит: - Так. - Деньги наши здесь идут? - Идут, идут. А у одного солдата откуда-то спички. Все к нему. Нужно! Тут Пашка вынимает из вещмешка одну свою поделку. Старик ему здоровый шмат сала. Пашка начинает торговаться: мало даешь. Тот ему каравай белый, потом еще один. Хлеб-то, известно еще по Украине, кукурузный, к вечеру засохнет, раскрошится. Но другого нет. Пашка говорит старику про свой товар: - Прячь скорее, командир увидит. А красотка молодая стонет: - Ой, милое мило!.. Ей - вторую фальшивку. А она от восторга Пашке руку целует - как попу. Ну и тоже плата: хлеб и молоко. Феоктистов уже два котелка приготовил. - Козье? - Так. Тут состав стал потягиваться, расправлять суставы. И команда: - По ваго-о-нам!.. Пашка, понятно, угостил некоторых, не только сержантов, и салом, и молочком. Ну а хлеб тем более нужно срубать, пока мягкий. Угрызений совести, полагаю, не испытал никто. СлоЂва "престиж" вообще не слыхал ни один человек в эшелоне. Да и чей престиж? Страны? Армии? Пашки?.. Оживление вызвало то, что девка Пашке руку поцеловала. - Обратно поедем, прятаться придется. Она тебе даст!.. Последнее предположение встретили дружным хохотом. Возвращались только в феврале сорок шестого. Тоже стояли несколько раз среди гор, но в том ли месте - непонятно. Половина ребят была из пополнения. Феоктистов беспрерывно спал на верхних нарах. • * ПДС - парашютно-десантная служба.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования