Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Русскоязычная фантастика
      Александр Абрамов, Сергей Абрамов. Хождение за три мира -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -
е меня вещи. Вдруг вырисовывался экран с белым кожухом позади, сначала совсем невидный, а если присмотреться - принимавший вид металлического листа, зеркально отражавшего белую стену, постель и меня. Он был обращен ко мне, как чей-то глаз или ухо, и, казалось, подслушивал и подглядывал каждое мое движение или намерение. Как подтвердилось позже, я не ошибся. Возле постели плавала плоская белая подушка с мелкой, зернистой поверхностью. Когда я дотронулся до нее, она оказалась сиденьем стула на трех ножках из незнакомого мне плотного прозрачного пластика. Еще я заметил такой же стол и что-то вроде термометра или барометра под стекловидным колпаком - видимо, прибор, регистрирующий какие-то изменения в воздухе. Снежная белизна кругом рождала ощущение покоя, но во мне уже нарастали тревога и любопытство, Отбросив невесомое одеяло, я сел. Белье на мне напоминало егерское: оно так же обтягивало тело, но кожа не ощущала его прикосновения. Я взглянул на экран и вздрогнул: в тусклой зеркальности его возник смутный облик человека, сидевшего на постели. Он совсем не походил на меня, казался выше, моложе и атлетичнее. - Можете встать и пройтись вперед и назад, - сказал женский голос. Я невольно оглянулся, хотя и понимал, что в комнате никого не увижу. "Ничему не удивляйся, ничему!" - так приказал я себе и послушно прошел до стены и обратно. - Еще раз, - сказал голос. Я повторил упражнение, догадываясь, что кто-то и как-то за мной наблюдает. - Поднимите руки. Я повиновался. - Опустите. Еще раз. Теперь присядьте. Встаньте. Я честно проделал все, что от меня требовали, не задавая никаких вопросов. - Ну, а теперь ложитесь. - Я не хочу. Зачем? - сказал я. - Еще одна проверка в состоянии покоя. Непонятная мне сила легко опрокинула меня на подушку, и руки сами натянули одеяло. Интересно, как добился этого мой невидимый наблюдатель? Механически или внушением? Бесенок протеста во мне бурно рвался наружу. - Где я? - У себя дома. - Но это какая-то больничная палата. - Как вы смешно сказали: па-ла-та, - повторил голос. - Обыкновенная витализационная камера. Мы ее оборудовали у вас дома. - Кто это "мы"? - Цемс. Тридцать второй район. - Цемс? - не понял я. - Центральная медицинская служба. Вы и это забыли? Я промолчал. Что можно было на это ответить? - Частичная послешоковая потеря памяти, - пояснил голос. - Вы не старайтесь обязательно вспомнить. Не напрягайтесь. Вы спрашивайте. - Я и спрашиваю, - согласился я. - Кто вы, например? - Дежурный куратор. Вера-седьмая. - Что? - удивился я. - Почему седьмая? - Опять смешно спрашиваете: "Почему седьмая?" Потому что, кроме меня, в секторе есть Вера-первая, вторая и так далее. - А фамилия? - Я еще не сделала ничего выдающегося. Спрашивать дальше было опасно. Начинался явно рискованный поворот. - А вы можете показаться? - спросил я. - Это необязательно. Наверное, противная, злая старуха. Педантичная и придирчивая. Послышался смех. И голос сказал: - Придирчивая - это верно. Педантичная? Пожалуй. - Вы и мысли читаете? - растерялся я. - Не я, а когитатор. Специальная установка. Я не ответил, мысленно прикидывая, как обмануть эту чертову установку. - Не обманете, - сказал голос. - Это непорядочно. - Что? - Не-по-ря-дочно! - рассердился я. - Некрасиво! Нечестно! Подглядывать и подслушивать нечестно, а в черепную коробку к человеку лезть и совсем подло. Голос помолчал, потом произнес строго и укоризненно: - Первый больной в моей практике, возражающий против когитатора. Мы же не подключаем его к здоровому человеку. А у больного просматриваем все: нейросистему, сердечно-сосудистую, дыхательный аппарат, все функции организма. - Зачем? Я здоров как бык. - Обычно наблюдатели не встречаются с больными, но мне разрешили. Теперь я уже видел, кому принадлежал голос. Отражающая поверхность экрана потемнела, как вода в омуте, и растаяла. На меня смотрело лицо молодой женщины в белом, с короткой волнистой стрижкой. - Можете спрашивать - память вернется, - сказала она. - А что со мной? - Вам сделали операцию. Пересадка сердца. После катастрофы. Вспоминаете? - Вспоминаю, - сказал я. - Из пластмассы? - Что? - Сердце, конечно. Или металлическое? Она засмеялась с чувством превосходства учительницы, внимающей глупому ответу ученика. - Не зря говорят, что вы живете в двадцатом веке. Я испугался. Неужели им уже все известно? А может быть, так и лучше: ничего не надо об®яснять, незачем притворяться. Но я на всякий случай спросил: - Почему? - А разве не так? Искусственное сердце применялось давным-давно. Мы заменили его органическим, выращенным в специальных средах. А вы мыслите категориями двадцатого века, как и полагается специалисту-историку. Говорят, вы знаете все о двадцатом веке. Даже какие туфли носили. - На гвоздиках, - засмеялся я. - Что, что? - На гвоздиках. - Не понимаю. Я вздохнул. Распространеннейшее, столетия бытовавшее слово, дожившее до ядерной физики, уже исчезло из словаря двадцать первого века. Интересно, чем они заменили гвозди? Клеем? - Вот что, милая девушка... - начал я. Но она со смехом меня перебила: - Это так в том веке говорили - "милая девушка"? - Вот именно, - сурово подтвердил я. - Мне надоело лежать, я хочу одеться и выйти. Она нахмурилась. - Одеться вы можете, платье вам будет доставлено. Но выйти пока нельзя. Процесс обсервитации еще не закончен. Тем более после шока с потерей памяти. Мы еще проверим ваш организм в привычных для вас нейрофункциях. - Здесь? - Конечно. Вы получите вашего "механического историка". Причем лучшую, последнюю его модель. Без кнопочного управления. Настройка автоматическая, на ваш голос. - А вы будете подглядывать и подслушивать? - Обязательно. - Не пойдет, - сказал я. - Не буду же я при вас одеваться и работать. Веселое удивление отразилось в ее глазах. Она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Спросила, прикрыв рот: - Это почему же? - Потому что я живу в двадцатом веке, - отрезал я. - Хорошо, - согласилась она. - Я выключу видеограф. Но внутриорганические процессы останутся под наблюдением. - Ладно, - сказал я. - Хоть вы и седьмая, но умненькая. Она опять не поняла, но я только рукой махнул. Чехова она явно не читала или не помнила. А миленькая рожица ее на экране уже исчезла. Исчезла вдруг и часть стены, пропустив в комнату что-то похожее на радиатор из переплетенных прямоугольных трубок. "Что-то" оказалось обыкновенной вешалкой, на которой с удобством разместилась моя предполагаемая одежда. Я выбрал узкие светлые брюки, закрепленные внизу, как у наших гимнастов, и такой же свитер, напомнивший мне знакомую вестсайдку. В зеркальном пространстве экрана отразилось нечто мало похожее на меня, но вполне респектабельное и не оскорбляющее глаз. Не в белье же встречать людей нового века! Я обернулся на шум позади меня, словно кто-то вошел на цыпочках. Но это был не человек, а нечто отдаленно напоминавшее плоский холодильник или несгораемый шкаф. И вошло оно непонятно как, будто возникнув из воздуха вместо исчезнувшей вешалки. Вошло и замерло, мигнув зеленым глазком индикатора. - Интересно, - сказал я вслух, - должно быть, это и есть мой "механический историк"? Зеленый глазок побагровел. - Сокращенно "Мист-12", - сказал шкаф ровным, глухим, лишенным интонационного богатства голосом. - Я вас слушаю. ГЛОССАРИЙ "МИСТА" Я долго молчал, прежде чем начать разговор. Девушке я поверил: ни подсматривать, ни подслушивать она не будет. Но о чем говорить с этим механическим циклопом? Не светский же разговор вести. - Каков об®ем твоей информации? - спросил я осторожно. - Энциклопедический, - ответил он немедленно. - Более миллиона справок. Могу назвать точную цифру. - Не надо. Предмет справок? - Предел глоссария - двадцатый век. Характер справок неограничен. Мне захотелось его проверить: - Назови мне имя и фамилию третьего космонавта. - Андриян Николаев. И то и другое совпадало. Я подумал и спросил опять: - Кто получил Нобелевскую премию по литературе в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году? - Сартр. Но он отказался от премии. - А кто это Сартр? - Французский писатель и философ-экзистенциалист. Могу сформулировать сущность экзистенциализма. - Не надо. Когда была построена Асуанская плотина? - Первая очередь закончена в шестьдесят девятом году. Вторая... - Хватит, - перебил я, с удовлетворением подумав, что у нас она была построена на пять лет раньше. Не все, очевидно, до буквочки совпадало у нас с этим миром. "Мист" молчал. Он знал многое. Я мог начать разговор на самую для меня важную тему нашего опыта. Но подойти прямо к ней я все-таки не решился. - Назови крупнейшее из научных открытий в начале века, - начал я осторожно. Он отвечал без запинки: - Теория относительности. - А в конце века? - Учение Никодимова - Яновского о фазовой траектории пространства. Я чуть не подскочил на месте, готовый расцеловать этот многоуважаемый шкаф с мигающим глазом, - он подмигивал мне всякий раз, когда отчеканивал свой ответ. Но я только спросил: - Почему Яновского, а не Заргарьяна? - В конце восьмидесятых годов польский математик Яновский внес дополнительные коррективы к теории. Заргарьян же принимал участие только в начальных опытах. Он погиб в автомобильной катастрофе задолго до того, как удача первого миропроходца позволила Никодимову обнародовать открытие. Я понимал, конечно, что это был не мой Заргарьян, а сердце все-таки защемило. Но кто же был этот первый миропроходец? - Сергей Громов, ваш прадед, - отчеканил "Мист" своим глуховатым металлическим голосом. Он не удивился нелепости моего вопроса - кто-кто, а потомок уж должен был бы знать все о делах своего предка. Но в кристаллах кибернетического мозга "Миста" удивление не было запрограммировано. - Нужна справочная библиография? - спросил он. - Нет, - сказал я и присел на постель, сжимая виски руками. Невидимая мне Вера-седьмая меня, однако, не забывала. - У вас участился пульс, - сказала она. - Возможно. - Я включу видеограф. - Погодите, - остановил я ее. - Я очень заинтересован работой с "Мистом". Это удивительная машина. Спасибо вам за нее. "Мист" ждал. Багровый глаз его снова позеленел. - Были научные противники у Никодимова? - спросил я. - Были они и у Эйнштейна, - сказал "Мист". - Кто же их принимает в расчет? - А к чему сводились их возражения? - Теорию полностью отвергли церковники. Всемирный с®езд церковных организаций в восьмидесятом году в Брюсселе рассматривал ее как самую вредную ересь за последние две тысячи лет. Тремя годами раньше особая папская энциклика об®явила ее кощунственным извращением учения о Христе, сыне божьем, возвратом к доктрине языческого многобожия. Столько Христов - сколько миров. Этого не могли стерпеть ни епископы, ни патриархи. А видный католический ученый, итальянский физиолог Пирелли назвал теорию фаз самым действенным по своей антирелигиозной направленности научным открытием века, абсолютно несовместимым с идеей единобожия. Совместить здесь кое-что, правда, все же пытались. Американский философ Хеллман, например, об®яснял берклианскую "вещь в себе", как фазовое движение материи. - Бред сивой кобылы, - сказал я. - Не понимаю, - отозвался "Мист". - Кобыла - это половая характеристика лошади. Сивый - серый. Бред - бессвязная речь. Сумасшествие лошади? Нет, не понимаю. - Просто языковой идиом. Приблизительный смысл: нелепица, чушь. - Программирую, - сказал "Мист". - Поправка Громова к русской идиоматике. - Ладно, - остановил я его, - расскажи лучше о фазах. Все ли они подобны? - Марксистская наука утверждает, что все. Опытным путем удалось доказать подобие многих. Теоретически это относится ко всем. - А были возражения? - Конечно. Противники материалистического понимания истории настаивали на необязательности такого подобия. Они исходили из случайностей в жизни человека и общества. Не будь крестовых походов, говорили они, история средневековья сложилась бы по-другому. Без Наполеона иной была бы карта новейшей Европы. А отсутствие Гитлера в политической жизни Германии не привело бы мир ко второй мировой войне. Все это давно уже опровергнуто. Исторические и социальные процессы не зависят от случайностей, изменяющих те или иные индивидуальные судьбы. Такие процессы подчинены общим для всех законам исторического развития. Я вспомнил свой спор с Кленовым и свой же вопрос: - Но ведь возможна такая случайность: Гитлера нет, не родился. Что тогда? И "Мист" почти дословно повторил Кленова: - Появился другой фюрер. Чуть раньше, чуть позже, но появился. Ведь решающим фактором была не личность, а экономическая кон®юнктура тридцатых годов. Об®ективная случайность появления такой личности подчинена законам исторической необходимости. - Значит, везде одно и то же? Во всех фазах, во всех мирах? Одни и те же исторические фигуры? Одни и те же походы, войны, революции? Одна и та же смена общественных формаций? - Везде. Разница только во времени, а не в развитии. Смены общественно-экономических формаций в любой фазе однородны. Они диктуются развитием производительных сил. - Так думали в прошлом веке, а сейчас? - Не знаю. Это не запрограммировано. Но я вероятностная машина и могу делать выводы независимо от программы. Законы диалектического материализма остаются верными не только для прошлого. - Еще вопрос, "Мист". Велико ли по об®ему математическое выражение теории фаз? - Оно включает общие формулы, расчеты Яновского и систему уравнений Шуаля. Три страницы учебника. Я могу воспроизвести их. - Только устно? - И графически. - Долго? - В пределах минуты. Послышался легкий шум, похожий на жужжание электрической бритвы, и передняя панель машины откинулась наподобие полочки с металлическими держателями. На полочке белели два аккуратных картонных прямоугольника, мелко испещренные какими-то значками и цифрами. Когда я взял их, панель захлопнулась, и так плотно, что даже линия соединения исчезла. Позади меня раздался тоненький детский голос: - Я здесь, пап. Ты не сердишься? Я обернулся. Мальчик лет шести-семи в голубом, как небо, обтягивающем тело костюмчике стоял у глухой белой стены. Он был похож на картинки из детских модных журналов, где всегда рисуют таких красивых спортивных мальчиков. ПРАВО ОТЦА - Как ты вошел? - спросил я. Он шагнул назад и исчез. Стена, по-прежнему ровная и белая, падала вниз. Потом из нее высунулась лукавая мордочка, и мальчишка, как "человек, проходящий сквозь стены", вновь возник в комнате. "Светозвукопротектор", - вспомнил я. Здесь применяли белый, создающий полную иллюзию стен. - Я тайком, - признался мальчишка, - мама не видела, а Вера глаз выключила. - Откуда ты знаешь? - А глаз сюда через гимнастический зал смотрит. Как побегаешь там, она кричит: "Уйди, Рэм! Ты опять в поле зрения". - Где кричит? - Далеко. В больнице. - Он махнул куда-то рукой. Я не сказал "понятно", потому что понятно не было. - А Юля плакала, - сообщил Рэм. - Почему же она плакала? - Из-за тебя. Ты опыт не разрешаешь. Ты злой, папка. Так нельзя. - Какой же это опыт? - полюбопытствовал я. - Ее в облачко-невидимку превратят. Как в сказке. Облачко полетит-полетит и вернется. И опять станет Юлькой. - А я не позволяю? - Не позволяешь. Боишься, что облачко не вернется. Теперь я уже совсем заблудился. Как в лесу. Выручила Вера, снова напомнив мне о пульсе. - Верочка, - взмолился я, - об®ясните, почему я не разрешаю Юльке стать невидимкой? Все память проклятая! Я услышал знакомый смех. - Как вы непонятно говорите: про-кля-тая... Смешно. А с Юлей вы сами должны решить - ваше семейное дело. Именно поэтому к вам рвется Аглая. Я не позволила ей: боюсь, это вас взволнует. Но она настаивает. - Давайте, - сказал я, - постараюсь не волноваться. Кто эта Аглая, я спросить не рискнул. Как-нибудь выкручусь. Посмотрел на место исчезнувшего Рэма, но Аглая появилась с другой стороны. Вошла она, как хозяйка и села против меня - рослая, едва ли сорокалетняя женщина в платье загадочного покроя и цвета. Она была бы вполне уместна у нас в президиуме какого-нибудь международного фестиваля. - Ты хорошо выглядишь, - проговорила она, внимательно меня оглядывая. - Даже лучше, чем до операции. А с новым сердцем еще сто лет проживешь. - А вдруг не приживется? - сказал я. - Почему? Биологическая несовместимость пугала только в твоем любимом веке. Я неопределенно пожал плечами, предоставляя ей слово. Начиналась игра в сюрпризы. Кто она вообще? Кто она мне? Кто я ей? Что от меня требовалось? Почва становилась зыбкой, каждый шаг взывал к находчивости и сообразительности. Разговор начался сразу и с неожиданного: - Значит, ты согласился? - На что? - Как будто не знаешь. Я говорила с Анной. - О чем? - Не притворяйся. Все о том же. Ты согласился на эксперимент. Какой эксперимент? Кто эта Анна? И почему я должен был соглашаться или не соглашаться? - Тебя заставили? - Кто? - Не говори. Ребенок поймет. Человек после такой операции! Еле пришел в себя. Новое сердце! Склеенные сосуды! А к нему с ультиматумом: соглашайся, и все! - Не надо преувеличивать, - сказал я осторожно. - Я не преувеличиваю. Я точно знаю. Анна поддерживает эту затею не из высоких соображений. Просто у нее нет биологических стимулов: Юлия не ее дочь. Но она твоя дочь! И моя внучка. Я подумал о том, что и отец и бабушка, пожалуй, слишком молоды для взрослой дочери, затеявшей какой-то сложный научный эксперимент. Я вспомнил сказку Рэма и улыбнулся. - И он еще улыбается! - воскликнула моя собеседница. Пришлось пересказать ей сказку о невидимке-облачке в интерпретации Рэма. - Значит, Анна не сказала ей. Умно. Теперь ты можешь взять согласие назад. - Зачем? - И ты допустишь, чтобы твою дочь превратили в какое-то облако? А если оно растает? Если атомная структура не восстановится? Пусть Богомолов сам экспериментирует! Его открытие - на себе и применяй! Ему, видите ли, не разрешают: стар, мол, и немощен. А нам с тобой легче от того, что она молода и здорова? - Аглая прошлась по комнате, как Брунгильда в гневе. - Я тебя не узнаю, Сергей. Так яростно был против... - Но ведь согласился, - возразил я. - Не верю я в это согласие! - закричала она. - И Юлия об этом не знает. Скажи ей - она сейчас придет сюда - пусть отменяют опыт. Человек не единственный хозяин своей жизни, пока у него есть отец или мать. У меня мелькнула надежда: может быть, опыт еще не скоро? - Сегодня. Я задумался. Юльке, очевидно, около двадцати; может, чуть меньше; может быть, больше. Она ассистент профессора или что-то в этом роде. Они идут на эксперимент, который у нас показался бы чистейшей фантастикой и, видимо, даже здесь был связан со смертельным риском для жизни. У отца было право вмешаться и не допустить этот риск. Сейчас это право получил я.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования