Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Русскоязычная фантастика
      Александр Абрамов, Сергей Абрамов. Хождение за три мира -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -
. И парень что надо... Я поблагодарил и повесил трубку. Информация не выше уровня Зойки. Антимир, телепатия... Надо было звонить Гале для уточнения. - Это я, сомнамбула. Уже встала? - Я встаю в шесть утра, - отрезала Галя. - Меня интересует одна деталь твоей одиссеи. Почему ты сказал Ленке, что ушел от жены? - Я не отвечаю за поступки Гайда. Я хочу их об®яснить, - сказал я. - Слушай внимательно, Галина: в чем сущность идеи нейтринного генератора и как связать ее с конденсацией биотоков? - Никодимов и Заргарьян? - засмеялась Галя. - Как видишь, я кое-что узнал. - Чепуху ты узнал и чепуху мелешь. От идеи нейтринного генератора в том виде, как ее сформулировал Жемличка, Никодимов давно отказался. Сейчас он работает над фиксацией энергетического поля, создаваемого деятельностью мозга... Что-то вроде единого комплекса электромагнитных полей, возникающих в клетках мозга. Как видишь, я тоже кое-что узнала. - Заргарьян - физиолог. Что его связывает с Никодимовым? - Работа их засекречена. Мне не известны ни ее сущность, ни перспективы, - призналась Галя; - Но так или иначе она связана с кодированием физиологических нейронных состояний. - Что? - не понял я. - Мозг, - подчеркнула Галя, - мозг, дорогой мой. Твой Гайд не случайно связал эти имена с Институтом мозга. Хотя... в каком аспекте все это рассматривать... Может быть, это и чисто физическая проблема. Она задумалась; мембрана трубки доносила ее дыхание. - Ключ здесь, Сережа, - заключила она. - Чем больше я над этим думаю, тем больше убеждаюсь в этом. Найди их - и ты найдешь об®яснение. Научный поиск кончился, предстоял поиск житейский. Мы начали его с Зойки. Она тотчас же откликнулась на звонок. Да, она знает и Заргарьяна и Никодимова. Никодимова только в лицо; он похож на сыча и не бывает на приемах. А с Заргарьяном знакома. Даже как-то танцевала на вечере. Он очень интересуется снами. - Снами интересуется, - повторила Ольга, прикрыв трубку рукой. - Что?! - закричал я и вырвал трубку. - Зоенька! Это я. Да, да, он самый, ваш тайный вздыхатель. Что вы сейчас говорили о снах? Кто интересуется? Это очень важно! - Я рассказала ему страшный сон, - с готовностью откликнулась Зойка, - а он ужасно заинтересовался, все расспрашивал о подробностях. А какие подробности - один страх, и только! А он выслушал и сказал, чтобы я приходила к нему каждую неделю и обязательно рассказывала все сны. Ему это нужно для работы. Ну я, сами понимаете, не дурочка. Знаю, какая это работа. - Зоенька, - простонал я, - попросите его меня принять. - Что вы, что вы?! - ужаснулась Зойка. - Он терпеть не может газетчиков. - А вы не говорите ему, что я из газеты. Скажите просто, что с ним хочет увидеться человек, который видит странные сны. И самое странное, что они повторяются, как записанные на пленку. Годами повторяются. Попробуйте, Зоенька, все это ему об®яснить. Не выйдет - буду пытаться сам. Она позвонила через десять минут. - Представьте, вышло. Он примет вас сегодня после девяти. Не опаздывайте. Он этого не любит, - заговорила она деловой скороговоркой, как у себя в институте. - Он сразу заинтересовался и сейчас же спросил, какая четкость сновидений, степень запоминаемости и так далее. Я ответила, что вы сами расскажете, какая четкость. Я сказала, что вы у нас работаете. Не подведите. КЛЮЧ Заргарьян жил на Юго-Западе в новом доме. Он сам открыл дверь, молча выслушал мои об®яснения и так же молча проводил в кабинет. Высокий и гибкий, черноволосый, стриженный ежиком, он чем-то напоминал героев итальянского неореализма. На вид ему было не больше тридцати лет. - Разрешите спросить, - его строгие глаза пронзили меня насквозь, - что привело вас ко мне? Да, да, я знаю: странные сны и так далее... Но почему именно потребовалась моя консультация? - Когда я все расскажу, ответа на этот вопрос не понадобится, - сказал я. - Вы что-нибудь знаете обо мне? - До вчерашнего вечера я понятия не имел о вашем существовании. Он подумал немного и спросил: - А что именно произошло вчера вечером? - Я искренне рад, что мы начинаем разговор именно с этого, - сказал я решительно. - Я пришел к вам не потому, что меня беспокоят сны, не потому, что вы некий Мартын Задека, как, например, считает Зоя из Института информации. Кстати, я не работаю в этом институте, я журналист. - Я тут же подметил гримасу недовольства ка лице Заргарьяна. - Но я пришел к вам и не за интервью. Меня не интересует ваша работа. Точнее, не интересовала. Я еще раз повторяю, что до вчерашнего вечера я даже не слыхал вашего имени, и тем не менее я его записал в бессознательном состоянии в своем блокноте... - Что значит "в бессознательном состоянии"? - перебил Заргарьян. - Это не совсем точно. Я был в полном сознании, но я ничего не помню об этом: что делал, что говорил. Меня попросту не было, вместо меня действовал кто-то другой. Вот он и записал это в моем блокноте. Я раскрыл блокнот и передал его Заргарьяну. Он прочитал и как-то странно, исподлобья посмотрел на меня. - Почему записано два раза? - Второй раз это записал я, чтобы сравнить почерк. Как видите, первая запись сделана не мной, то есть не моим почерком. И это почерк не сомнамбулы, не лунатика и не потерявшего память. - Ваша жена живет на улице Грибоедова? - Моя жена живет вместе со мной на Кутузовском проспекте. А на улице Грибоедова дома под этим номером нет. И женщина, упомянутая в записке, не жена мне, а просто знакомая, школьный товарищ. Кстати, она не живет на улице Грибоедова. Он еще раз прочел записку и задумался. - И о Никодимове вы тоже ничего не слыхали? - Так же, как и о вас. Я и сейчас знаю о нем только то, что он физик, похож на сыча и не бывает на приемах. Сведения, учтите, из Института информации. Заргарьян улыбнулся, и тут я заметил, что он совсем не строгий, а добродушный и, вероятно, даже веселый парень. - Портрет в общих чертах похожий, - сказал он. - Валяйте дальше. И я рассказал. Рассказывать я умею картинно и даже с юмором, но он слушал, внешне ничем не выдавая своего интереса. Только когда я дошел до упоминания о множественности миров, он поднял брови и тут же спросил: - Вы об этом читали? - Не помню. Мельком где-нибудь. - Продолжайте, пожалуйста. Я заключил рассказ реминисценцией из Стивенсона о Джекиле и Гайде. - Самое странное, что эта фантомистика об®ясняет все, а другого разумного об®яснения у меня нет. - Вы думаете, это самое странное? - рассеянно спросил он, все еще перечитывая записку в блокноте. - У нас отказались ставить эту проблему в Институте мозга, а они все-таки ее поставили... Я смотрел на него не понимая. - Вы точно пересказываете? - вдруг спросил он, снова пронзая меня глазами. - Два мира как подобные треугольники, так? И там и здесь Москва, только иначе орнаментированная. И там и здесь вы и ваши знакомые. Именно так? - Именно так. - Там вы женаты на другой женщине, живете на другой улице и как-то связаны с Заргарьяном и Никодимовым, о которых здесь ничего не знаете. Так? Я кивнул. Он встал и прошелся по комнате, словно сдерживая волнение. Но я видел, что он взволнован. - Теперь вы мне расскажете о снах. Я думаю, что все это связано. Я рассказал и о снах. Теперь он смотрел с нескрываемым интересом. - Значит, чужая жизнь, а? Какая-то улица, дорога к реке, торговый пассаж. И все очень отчетливо, как на фотографии? - Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, словно размышлял вслух. - И все запомнилось? Отчетливо, со всеми подробностями? - Я даже мозаику на полу помню. - И все знакомо до жути, до мелочей? Кажется, бывали тут сотни раз, даже, наверно, жили, а в действительности ничего подобного? - А в действительности ничего подобного, - повторил я. - Что же врачи говорят? Небось советовались. Мне показалось, что он сказал это с какой-то лукавинкой. - А, что врачи говорят... - отмахнулся я. - Возбуждение... торможение. Это всякий дурак знает. Днем кора головного мозга находится в состоянии возбуждения, ночью наступает торможение. Неравномерное. С островочками. Эти островочки и работают, клеят из дневных впечатлений сны, монтируют... Заргарьян засмеялся: - Монтаж аттракционов. Как в цирке. - А я не верю! - рассердился я. - Какой это, к черту, монтаж, когда все смонтировано до мелочей, до листика какого-нибудь на дереве, до винтика в раме. И повторяется, как сеанс в кинотеатре. Раз в неделю обязательно посмотришь что-нибудь, что уже снилось раньше. И еще уверяют, что во сне увидишь только то, что наяву видел и пережил. Ничего, мол, другого. - Об этом еще Сеченов писал. Он даже слепых опрашивал, и оказалось, что они видят во сне только то, что уже видели в зрячем состоянии. - А я не видел, - упрямо повторил я, - ни в жизни, ни в кино, ни на картинках. Нигде! Ясно? Не ви-дел! - А вдруг видели? - усмехнулся Заргарьян. - Где?! - закричал я. Он не ответил. Молча взял сигарету, закурил и вдруг спохватился: - Простите. Я не предложил вам. Вы курите? - Вы мне не ответили, - сказал я. - Я отвечу. У нас впереди еще большой, интересный разговор. Вы даже не представляете себе, каким открытием для нас будет эта встреча. Ученые ждут такой минуты годами. А я счастливец: всего четыре года ждал. Вы свободны? - вдруг спросил он. - Можете подарить мне еще пару часов? - Конечно, - растерянно согласился я, все еще ничего не понимая. Внезапная перемена в Заргарьяне, его возбужденный, нескрываемый интерес даже чуть-чуть смутили меня. Что особенного я рассказал ему? А может быть, Галя права: именно здесь и был ключ к разгадке всего случившегося? А Заргарьян уже звонил кому-то по телефону. - Павел Никитич? Это я. Ты еще долго намерен пробыть в институте? Прелестно. Я привезу к тебе сейчас одного товарища. Он у меня. Кто? Ты даже не представляешь кто. Тот, о котором мы с тобой мечтали все эти годы. То, что он рассказал мне, подтверждает все наши домыслы. Я подчеркиваю: все! И даже больше. Трудно вообразить - голова кружится. Нет, не пьян, но напьюсь обязательно. Только потом. А сейчас едем к тебе. Жди. Он положил трубку и обернулся ко мне: - Вы понимаете, что такое рефрактор для астронома? Или электронный микроскоп для вирусолога? Таким драгоценным инструментом являетесь для меня вы. Для нас с Никодимовым. Я сделаю Зоеньке царский подарок - ведь она подарила мне вас. Едем! Я по-прежнему ничего не понимал. - Надеюсь, вы не будете меня ни колоть, ни резать? Больно не будет? - спросил я голосом пациента, пришедшего на прием к хирургу. Заргарьян захохотал, очень довольный. - Зачем больно, дорогой? - заговорил он вдруг с акцентом восточного торговца. - Сядешь в кресло, заснешь на полчасика, сны посмотришь. Как в кино. - И прибавил уже без акцента: - Пошли, Сергей Николаевич. Я вас отвезу в институт. ЛАБОРАТОРИЯ ФАУСТА Институт находился в стороне от шоссе, в дубовой роще, показавшейся мне в темноте беззвездного вечера лесом из детской сказки. Кусты, похожие на гномов, разлапистые деревья, черные пни за кюветом, выглядывающие из травы, как диковинные зверюшки, - все это уводило в романтическую и жутковатую темь. Но вместо избушки на курьих ножках в конце асфальтовой аллейки подымалась круглая десятиэтажная башня с кое-где освещенными окнами. Какие-то из них мигали, вспыхивая и потухая, словно включались и выключались за ними гигантские юпитеры в с®емочном павильоне. - Валерка Млечин над беспроволочным светом колдует, - сказал Заргарьян, перехватив мой взгляд. - Думаете, у нас? Нет, не у нас. Мы под самой крышей, с другой стороны. Скоростной лифт поднял нас на десятый этаж; мы вошли в кольцевой коридор, дорожка которого тотчас же устремилась вперед. Она двигалась мягко, беззвучно, с привычной скоростью эскалатора. - Включается автоматически, как только вы входите в коридор, - пояснил Заргарьян, - а выключается нажимом ноги на эти молочные регуляторы. Слегка выпуклые, освещенные изнутри молочно-белые плитки были вкраплены одна за другой через каждые два метра в пластмассовую ленту коридора. Мы плыли мимо двустворчатых белых дверей с крупными номерами. Против двести двадцатого Заргарьян нажал регулятор. Мы остановились. Тотчас же раздвинулись двери, открывая вход в большую, ярко освещенную комнату. Заргарьян подтолкнул меня к креслу и сказал: - Поскучайте минут десять, пока я поговорю с Никодимовым. Во-первых, это избавит вас от необходимости повторяться, во-вторых, я сделаю это более профессионально. Он подошел к противоположной стене; она раскололась, раздвинулась и сейчас же закрылась за ним. "Фотоэлемент", - подумал я. Оборудование института, кажется, вполне соответствовало современным требованиям научно-продуманного делового комфорта. От описания одного лишь коридора Кленов пришел бы в восторг: не зря он обещал мне всяческую поддержку "душой и телом". Но в комнате, где я ожидал Заргарьяна, кроме расколовшемся стены, не было ничего особенно примечательного. Письменный стол-модерн с прозрачной доской из плексигласа на никелированных ножках; открытый сейф в стене, похожий на духовку электроплиты; невидимый источник света и губчатый диван с подушкой, - здесь ночевали, когда задерживались. Возле стены громоздилась кипа желтой полупрозрачной пленки. По ней, как в кардиограммах, бежали жирные зубчатые линии. Пол из цветного пластика придавал комнате, пожалуй, излишне элегантный вид, но аскетические стенды с книгами и диаграммы на стенах, выполненные из того же пластика, возвращали ей серьезность и строгость. На одной диаграмме разноцветная кора обоих полушарий головного мозга выпускала металлические стрелы, которые увенчивались зашифрованными надписями из букв латинского и греческого алфавита. Другая пред®являла глазу просто пучок непонятных металлических линий с приклеенной сбоку надписью от руки: "Биотоки спящего мозга". Тут же был приколот лист бумаги с машинописным текстом: "Длительность и глубина снов. Наблюдения лаборатории Чикагского университета". Книги на стендах стояли в полном беспорядке, громоздились друг на друге, лежали открытыми на выдвижных полочках. Видимо, ими часто и охотно пользовались. Я взял одну: это была работа Сорохтина об атонии нервного центра. Тут же лежала стопочка книг и брошюр на разных языках. Все они, как я понял, говорили о какой-то иррадиации возбуждения и торможения. На другой полке я нашел книгу самого Никодимова. То было английское издание, название которого я перевел как "Принципы кодирования импульсов, размещенных в коре и подкорковой области головного мозга". Правильно ли я перевел, не знаю, но тут же пожалел, что наши журналисты не получают достаточной подготовки, чтобы хоть приблизительно понимать процессы, происходящие на вершинах современной науки. В этот момент стена раскололась, и голос Заргарьяна сказал: - Прошу. Комната, в которой я очутился, была действительно лабораторией, сверкавшей нержавеющей сталью и никелем. Но осмотреться я не успел: Заргарьян уже представлял меня немолодому человеку с каштановой, чуть посеребренной мушкетерской бородкой. Того же цвета волосы несколько превышали длину, принятую в нашей научной среде, и больше подходили к преподавателю консерватории, скажем, по классу скрипки или рояля. С птицей его роднили, пожалуй, лишь нос с горбинкой, а мне он напомнил Фауста, каким я его видел еще в юношеские дни в какой-то периферийной опере. - Никодимов, - сказал он и улыбнулся, перехватив мой мечущийся по сторонам взгляд. - Не смотрите, все равно ничего не поймете, а в двух словах не об®яснишь. Да и ничего интересного - все внизу под нами: и конденсатор, и переключатели. А это - экраны для фиксации поля, в разных фазах, конечно. Как видите, элементарная путаница штепселей, рычагов и ручек. Так, кажется, у Маяковского? Я искоса взглянул на стоявшее за экранами кресло, над которым было подвешено нечто напоминавшее шлем космонавта. К нему тянулись цветные провода. - Испугался, - сказал Никодимов, подмигнув Заргарьяну. - А что страшного? Кресло как кресло... - Постой, - обрадовался Заргарьян. - Не об®ясняй, пусть сам сообразит. Погляди, дорогой: похоже на парикмахерское, а зеркала нет. Может, зубоврачебное? Так бормашинки нет. Где такое кресло найдешь? В театре - нет, в кино - тоже нет. Может, в самолете, в пилотской кабине? А где штурвал? - Похоже на электрический стул, - сказал я. - Еще бы. Точная копия. - А шлем вы мне тоже наденете? - А как же? Смерть наступает через две минуты. - Глаза его лукаво блеснули. - Клиническая смерть. Потом воскрешаем. - Не пугай, - засмеялся Никодимов и повернулся ко мне. - Вы журналист? Я кивнул. - Тогда прошу: никаких корреспонденции. Все, что здесь узнаете, еще не созрело для печати. Кроме того, опыт может быть и неудачным. Вы ничего не увидите, и мы ничего не заприходуем. Ну, а когда созреет, обязательно привлечем вас. Обещаю. Бедный Кленов! Его мечта об очерке уплывала как сон. - Ваш опыт имеет прямое отношение к моему рассказу? - осмелился спросить я. - Геометрически прямое, - отрубил Заргарьян. - Это Павел Никитич осторожничает, а я прямо говорю: неудачи быть не может. Слишком очевидны показатели. - Да-а, - задумчиво протянул Никодимов. - Хорошие показатели. Так это с вами приключилась стивенсоновская история? - спросил он меня. - Вы ее так и об®ясняете: Джекиль и Гайд, да? - Конечно, нет. Я не верю в перевоплощение. - А все-таки? - Не знаю. Ищу об®яснений. Ищу его у вас. - Разумно. - Значит, есть об®яснение? - Да. Я вскочил. - Сядьте, - сказал Заргарьян, - или, вернее, пересядьте в это пугающее вас кресло. Уверяю вас, оно гораздо удобнее вольтеровского. Мягко говоря, я поднялся не очень решительно. Это чертово кресло меня определенно пугало. - Все об®яснения после опыта, - продолжал Заргарьян. - Пересаживайтесь. Да смелее, смелее! Зуб рвать не будем. Я сразу же утонул в кресле, как в пуховой перине. Возникло ощущение какой-то особенной легкости, почти невесомости. - Протяните ноги, - сказал Заргарьян. Видимо, он и руководил опытом. Мои подошвы уперлись в резиновые зажимы. Головы коснулся бесшумно опустившийся шлем. Он обхватил лоб неожиданно легко и удобно, как мягкая шляпа. - Немножко свободно? - Пожалуй. - Сидите спокойнее. Сейчас урегулируем. Шлем стал туже. Но я не ощущал никакого давления: гибкая пленка шлема, казалось, вросла в кожу. И словно ворвавшийся в открытое окно вечерний ветер приятно холодил лоб и шевелил волосы. Но я знал, что окно было закрыто, а голову мою облекал шлем. Внезапно погас свет. Меня окружала теплая непроницаемая темь. - В чем дело? - спросил я. - Все в порядке. Мы изолировали вас от света. Чем они меня изолировали? Стеной, колпаком, капюшоном? Я тронул веки: шлем не закрывал глаз. Протянутая рука ничего не встретила. - Опустите руку. Не волнуйтесь. Сейчас заснете. Я сел поудобней и расслабил мышцы. И действительно, почувствовал приближение сна, надвигающейся нирваны, гасившей все мысли,

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования