Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детская литература
   Обучающая, развивающая литература, стихи, сказки
      Варшавер Александр. Тачанка с юга -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -
туку на лестнице, а когда ложились спать, запирали двери на ключ. За оружием никто не приходил. Мы решили подождать денек-другой, а потом напомнить чекистам о тайнике. Напоминать не пришлось. Ровно через неделю после моего посещения Чека я задержался в школе и уже в сумерки возвратился домой. На мой звонок открыл дверь незнакомый военный. Едва я переступил порог, навстречу мне вышел Борода. - А, хозяин, здорово! - заулыбался он. - Заходи, заходи в свой арсенал! - И матрос пропустил меня в комнату. Здесь все было сдвинуто со своих мест. Диванное сиденье и несколько винтовок стояли прислоненные к стене. В диване оставалось ружье, похожее на старинный мушкет, с раструбом на конце ствола, и какие-то картонные пачки. - Ну, земляк, прежде всего - поздравляю тебя с вступлением в комсомол! - Матрос крепко тряхнул мою руку и добавил: - Это, палка-махалка, большое дело. Только помни: вступить в комсомол - это не просто получить членский билет - и руки в брюки: я, мол, комсомолец, это... - Он, не договорив, посерьезнел. - А теперь, браток, займемся делом. Что тебе говорила Катря про этот склад? - Никогда и ничего! Я его обнаружил по запаху. - А про Петренко тоже ничего не рассказывала? - Нет. - Ну, а соседа часто видал? О чем были разговоры? - В последний раз я видел Петренко недели две назад. Зашел он вечером к нам в комнату, спросил, бываю ли я в театре. Предложил в любой день, когда захочу, обратиться от его имени к администратору товарищу Любченко. - Обращался? - Нет! Билеты достать нетрудно. Зачем же кому-то кланяться? - Ишь ты, какой гордый! Больше ни о чем с Петренко не разговаривали? - Еще как-то он зашел к нам и попросил у Самсона Павловича чернильницу и перо. - Вот еще пи-са-тель нашелся, - насмешливо протянул чекист. - Писатель! А знаешь, кто такой Петренко? Бандит-петлюровец, а Катря была связной, принимала и выдавала оружие. Ты, земляк, в рубахе родился. То, что ты спал на диване, мешало тем "чекистам" получить патроны. Вот они и договорились с Катрей, что дверь откроешь ты. Подкалечили бы тебя, взяли бы что надо, ну, может, прихватили бы что-нибудь из хозяйских вещей, чтоб походило на грабеж, и - айда! Ты показал бы следователю, что сам впустил их, Катря осталась бы непричастной, а явка и "склад" сохранились. Понятно? Молодец, земляк, что не впустил, не испугался! Я вспомнил лужицы воды и снег на кухонном полу и почувствовал холод во всем теле. В диване оказалось шестнадцать винтовок, ручной пулемет "льюис" и две тысячи винтовочных патронов. В комнате Петренко нашли четыре пистолета и несколько ручных гранат, а из Катриного сундучка извлекли обрез, два нагана и патроны к ним. Борода велел своим помощникам собрать оружие и вынести его черным ходом. - Да так, чтоб соседи не видели, а то, - подмигнул он, - пойдут слухи про восстание или еще что похуже. А вы, - обратился он ко мне и Анне Петровне, - про обыск и оружие никому не рассказывайте. - А что будет Катре? - спросил я. - Катре? - Чекист подумал. - Что с нее спросишь, она несовершеннолетняя. Посидит несколько месяцев в колонии. Поймет, что к чему! Будь здоров, палка-махалка! На следующий день приехал Самовар. Его переводили в другую часть, в действующую армию. Конечно, взять меня с собой он не мог. - Ума не приложу, что с тобой делать? Отправить обратно в Питер, сейчас, зимой, одного? Нет, это невозможно. Нужно как-то перезимовать здесь. Я, конечно, рвался ехать с Самоваром на фронт, если не бойцом, то хотя бы в госпиталь - санитаром. Но Самовар даже слушать об этом не хотел. Наконец было решено, что Анна Петровна оставит меня до лета у себя, а Самовар будет присылать деньги. Через два дня он уехал. Прошло некоторое время, и я увидел, что Анне Петровне в тягость заботы обо мне. Денег, оставленных Самоваром на месяц, хватило лишь на несколько дней. Продукты на рынке с каждым днем становились все дороже. Кроме того, Анна Петровна через день круглосуточно дежурила в госпитале, и мне приходилось питаться всухомятку, а зачастую сидеть целый день голодным. Я решил оставить школу и устроиться на работу. О своем намерении я рассказал в губкоме комсомола. - Понимаю твое положение, - сказал один из секретарей губкома. - Только сначала надо бы школу закончить, а потом трудись! Но раз другого выхода нет, попробую тебе помочь. Тебя ведь нужно устроить так, чтобы там хоть раз в день кормили, а то ты ноги протянешь! 3 Устроиться на работу в нашем городе тогда было нелегко. Промышленных предприятий почти не было: две-три паровых мельницы, две маслобойки, электростанция да железнодорожные мастерские. Была еще огромная махорочная фабрика, некогда известная на всю Россию, но сейчас из-за отсутствия сырья она не работала. Молодежь, комсомолия, служила по бесчисленным городским учреждениям, в основном курьерами. На такую же должность секретарь губкома направил и меня, в учреждение с невероятно трудным названием - Чусоснабармюгзапфронт, что означало; Чрезвычайный уполномоченный Совета обороны по снабжению армий Юго-Западного фронта. Сам Чрезвычайный уполномоченный находился в Харькове, а у нас было отделение, которое возглавлял начальник, носивший пенсне на черном шнурке и маузер в деревянной коробке. Когда я пришел в его кабинет со своим заявлением и направлением из губкома комсомола, начальник не спеша расспросил, кто мои родители и где они. Покачал головой и вздохнул: - Эх, разбросала война кого куда! Ну, что ж, поработай, но договорись в школе, чтобы сдать все "хвосты" за седьмой класс к осени. Если там станут возражать, приди ко мне. Я охотно согласился, но как буду готовиться, как буду сдавать "хвосты", я не представлял и не думал. Осень была еще далеко... В ведении Чусоснабарма находились десятки мастерских - швейных, шорных, сапожных и оружейно-ремонтных. Я разносил различные отношения, справки и заявки. Вся эта "писанина", как пренебрежительно отзывались о ней мои сверстники, считавшие, что мировую революцию можно совершить "и без бумажной мути", писалась или печаталась на оборотной стороне дореволюционных архивных бумаг. Из всех наших адресатов наиболее охотно я посещал оружейную мастерскую, хотя шагать туда приходилось далеко. Помещалась она в бывшем свечном заводике, на окраине города, у железнодорожного мостика через скрещение с шоссейной дорогой. Выглядела мастерская как крепость. Высокий каменный забор, утыканный по верху ржавыми зубьями, массивные железные ворота. Во дворе, у ворот, стоял домик, в котором размещался красноармейский заградительный отряд, охранявший железнодорожный мостик и мастерские. В шагах двадцати, за стенами мастерской, проходил глубокий овраг, поросший кустами орешника и бузины, на дне его было устроено небольшое стрельбище для пристрелки отремонтированного оружия. Сама мастерская занимала большое, похожее на сарай, полутемное помещение, в котором сохранялся неистребимый запах воска. У нескольких верстаков с тисками работало человек двадцать оружейников. Были среди них и мои земляки, рабочие петроградских заводов. С ними я быстро подружился. Я охотно выполнял их просьбы: купить на базаре табачку, отправить письмецо, рассказать, что сегодня пишут в газете. Они заметили мой интерес к пристрелке и стали давать пострелять и мне, объясняя "тайны" меткого выстрела. За короткий срок я научился неплохо стрелять, особенно из карабина, который был мне по росту и силам. Однажды во время пристрелки ко мне подошел знакомый бородатый матрос. С ним было еще несколько человек в кожаных куртках. - Здорово, стрелок! Встреча была неожиданна, и я, смутившись, спросил: - Вы сюда зачем? - Мы? - Борода оглядел свою группу. - Мы по разным делам. Вот они, атаманы-разбойники, будут зря жечь патроны. А я посмотрю на них и попробую: может, у меня получше выйдет! А ты что тут, опять по оружейной части? Он подчеркнул слово "опять". Вкратце я рассказал о переменах в своей жизни, о том, как оказался здесь и почему доверяют мне пристреливать карабины. - Ну и как, получается? - поинтересовался он. - По-разному! Иногда получается, а бывает и мажу, только редко. - Молодец, палка-махалка! Не зазнаешься, как мои атаманы-разбойнички. Они скоро совсем разучатся стрелять. Побудь здесь, посмотри, как стрелять не надо. Пересмеиваясь, чекисты начали стрельбу. Стреляли они какое-то странное упражнение. Наши мастера называли его "суматоха". Ростовые мишени устанавливались в двадцати шагах от линии огня. Далеко позади нее выстраивались стрелки. По команде "вперед" они срывались с места, на бегу доставали оружие и производили три выстрела. Трудно сказать, почему, но промахи были часты. Когда пришла очередь стрелять моему знакомому, он, казавшийся с виду неуклюжим, в миг преобразился и, стремительно рванувшись, неуловимым движением выхватил огромный пистолет. Три выстрела слились в один. Чекисты азартно побежали к мишеням - все три были поражены. - Ну как, атаманы-разбойнички? - ликовал матрос. - Хотите, повторю? Он повторил упражнение, и опять результат был отличным. - Ясно или еще стрелять? - Ясно, товарищ начальник! Ясно, Борода! - прозвучали голоса. - Ну, а тебе, земляк, ясно? - спросил меня Борода. - Ясно-то, ясно, только мне так не попасть. Я из пистолета никогда не стрелял, а из карабина получается неплохо. - Скажи пожалуйста, неплохо! Слыхали, атаманы-разбойнички? А ну, палка-махалка, покажи свое неплохо? Покажи, а мы поучимся, - подзадорил матрос. По его просьбе поставили новую мишень. Красноармейцы и мастера, считавшие меня своим, принесли японский карабин. Они знали, что из этого легкого и очень точного оружия я, случалось, страивал пулю, а сдваивал почти всегда. Волнуясь, я зарядил карабин и, стараясь недолго целиться, трижды выстрелил. Мишень осмотрели: одна пробоина была в центре, чуть выше - другая. - Хорошо, палка-махалка, а все же о дну "за молоком" послал, - поддразнил Борода. Но за меня вступился наш мастер, который волновался, наверное, не меньше, чем я: - Одна сдвоенная, пуля в пулю. Смотрите; пробоина не круглая, а чуть смахивает на восьмерку. - Верно! - разглядывая пробоину, согласился матрос. - Так мне не выбить. - А вы попробуйте, - предложил я и протянул ему карабин. - Давай, давай, Борода! Посостязайся с хлопцем! - подначивали чекисты. Матрос принял вызов. - Согласен, палка-махалка, - сказал он. Красноармейцы поставили новую мишень. Борода взял карабин, осмотрел мушку, затем вздохнул и, долго целясь, выстрелил три раза. Мы все бегом бросились к мишени. Впереди несся Борода. - Что, атаманы-разбойники, съели! - Он торжествовал: пробоины расположились треугольниками вокруг яблочка. - Я, палки-махалки, если б тренировался ежедневно, как Саня-стрелец, то уже все три положил бы в центр. Борода отдал карабин и протянул мне руку. Когда чекисты уехали, начальник мастерской Яков Лукич Костров, довольный моей победой, сказал: "Молодец, хомяк!" В зависимости от того, как произносилось это слово, оно могло быть и ласкательным, и ругательным. Сам Костров никогда не ругался и сердился, когда в его присутствии ругались другие. - А ты знаешь, кто этот матрос? Это, брат, самый главный в Чека. Это товарищ Борода, чекист из Петрограда, начальник отдела по борьбе с бандитизмом. Я только кивнул головой, умолчав о своем более близком знакомстве с матросом. Через несколько дней, по ходатайству Кострова, меня перевели в мастерские на должность писаря-учетчика и зачислили на красноармейский паек. Теперь я вел "письменно-умственную" работу (так говорил мой начальник): составлял две ведомости. В одну записывалось неисправное оружие, в другую - отремонтированное. В моих глазах Яков Лукич был человек необыкновенный. Высокий, худой, он выглядел намного старше своих тридцати лет. Сын безземельного крестьянина, Костров с детских лет до самого призыва в армию батрачил у кулаков. Дальше своей деревни на Тамбовщине нигде не был. Грамоте выучился в армии. Мировую войну провел на фронте, был несколько раз ранен, награжден двумя георгиевскими крестами, произведен в унтер-офицеры. Летом 1917 года, после очередного ранения, привезли его в московский госпиталь, а уже в ноябре, не залечив полностью раны, Яков Лукич сбежал оттуда и примкнул к отряду рабочих и солдат, штурмовавших Кремль. Тогда же вступил в партию большевиков и стал работать по формированию отрядов Красной гвардии. Во главе одного из таких отрядов он выехал на фронт. В феврале 1918 года под Псковом, в бою с немцами, Яков Лукич был тяжело ранен осколками гранаты. Руку пришлось отрезать, ногу залечили, но осталась хромота. Подсчитали врачи его ранения и заключили: "К военной службе не пригоден". - Только что они понимают? - с обидой сказал мне Костров. - Заседают в той комиссии старорежимные врачи, ну а я им ответил: "Из армии никуда не уйду! А пока жив, буду служить революции одной рукой и двумя глазами!" Его маленькие, неопределенного цвета глаза были удивительно пронзительны, и от них не укрывалась ни одна мелочь. Все оружие, поступавшее в мастерскую, и после ремонта Костров осматривал сам. Обнаружив недоделку, вызывал оружейника, выполнявшего работу, и начинал: "Ты что же, хомяк? - В данном случае "хомяк" произносилось гневно. - Какая это работа? Ты что, готовишь смерть пролетариату или работаешь на защиту лучшей жизни?" Оружейники, слесари высокой квалификации, вздыхали, не глядя в лицо начальнику, но никогда не оправдывались и не ссылались на плохой материал или отсутствие хорошего инструмента. Молча брали оружие и уходили, а начальник уже в спину напутствовал: "Смотри, хомяк, не на господ работаешь!" Впрочем, такие беседы случались очень редко. В конце рабочего дня, когда оружейники уходили в казарму, Яков Лукич звал меня к себе в кабинет. Кабинетом Кострову служил угол мастерской, отгороженный досками и фанерой. Убранство было самое неприхотливое: небольшой стол, покрытый потертой клеенкой, два табурета и топчан, на котором спал Костров. Рядом с топчаном патронный ящик, заменявший тумбочку. На стене в деревянном ящике висел телефон. Много места занимал огромный сейф; к нему были приделаны две толстенные петли, а запирался он висячим замком диковинной формы и размера. В сейфе хранились документы и поступающие на ремонт пистолеты и револьверы. Остальное оружие находилось в кладовой при домике охраны. Приняв мои ведомости, Костров угощал меня чаем и заводил разговор на "международные и политические темы". Чаще всего мы обсуждали войну с белополяками и врангелевцами. Яков Лукич считал, что война скоро кончится. - Ты, Саша, вспомни, чем мы занимались месяц назад. Чинили трофейное оружие и отправляли на фронт. Своего не хватало. Возьми, к примеру, винтовки. Какие только у нас не побывали: арисака, маузер, манлихер, ремингтон, энфильд[2]. Весь мир посылал белякам свое оружие. Помогло? Нет! Не помогли заморские винтовки! А сейчас они нам ни к чему. Теперь Ижевск и Тула-матушка полностью обеспечивают наших бойцов. Золотое это, рабочее оружие! Почему же не помогли заморские подарки Деникину и Колчаку? Как ты думаешь? Я не успел ответить. Яков Лукич ответил сам: - Потому что не оружие воюет, а солдаты, армия воюет! А где взять солдат белогвардейцам? Лорд Керзон и Вудро Вильсон[3] больше им солдат не посылают: боятся. Ведь кто такой солдат? Вчерашний крестьянин или рабочий. И не хочет английский или американский рабочий воевать против русского. А что стоит Врангель с пушками и винтовками без солдат? Нет, Саша, ничего у них не получится, потому что они между собой и то грызутся. Генералы стоят за "единую, неделимую", а Врангель согласился уступить пол-Украины Польше. Американцы не отдадут японцам Дальний Восток, а французы с англичанами не поделят наше Закавказье. Словом, хомяк, как в басне про лебедя, рака и щуку. Ничего у них не получится и потому, что наш мужик и рабочий не хотят ни хозяина, ни кулака-мироеда. Не хотят и не допустят! Били мы, голодные и рваные, Юденича дважды, немцев дважды, Деникина, Колчака - всех не пересчитать. Дождутся своего и остальные. Не задушить буржуям Советскую власть! Все, что есть на земле, сделано и принадлежит трудовому народу, как поется в нашем гимне: Владеть землей имеем право, а паразиты никогда! Яков Лукич хорошо знал и любил ручное оружие, называя пистолеты и револьверы "стрелялками". Причем слово "стрелялка" имело у него множество звучаний. Браунинги первый номер, бульдоги и другие системы мелкого калибра назывались презрительно "дамская стрелялка". Наганы заслуживали уважительного названия "стрелялка", а маузеры, кольты и парабеллумы - почтительного. Он мог часами рассказывать о преимуществах той или иной системы. И, понятно, наши беседы, доставлявшие обоим большое удовольствие, частенько затягивались допоздна. Дорога домой, почти к центру города, у меня отнимала около часа. Ночного пропуска я не имел, поэтому приходилось "нажимать", и к дому я подходил запыхавшись, весь мокрый. Откровенно говоря, возвращаться поздно я побаивался не только потому, что меня могли задержать комендантские патрули. В городе было неспокойно. На окраинах снова появились мелкие банды и одиночки-грабители. Случалось, убивали. Мой путь лежал мимо кладбищенской стены, мимо домов с закрытыми ставнями - домов, из которых никто не выйдет, как бы ты ни взывал о помощи. Из-за заборов изредка взлаивали собаки, потревоженные стуком моих шагов. Обычно я шел по проезжей части улицы, наивно полагая, что, увидев грабителей раньше, чем они меня, успею удрать. "Эх, было бы у меня оружие!.." В один из таких вечеров я намекнул начальнику, что, будь у меня какая-нибудь стрелялка, тогда бы я ничего не боялся. Костров сразу понял. - А тебе разве страшно домой ходить? - улыбаясь, спросил он. Я с волнением стал рассказывать о пустынной дороге, об убийствах и грабежах. Начальник перестал улыбаться и спросил: - А ты не забалуешься, если я дам тебе стрелялку? Наверное, у меня было настолько оскорбленное лицо, что Костров понял ненужность своего вопроса. - Ну, ладно, ладно! Ты парень серьезный и сознательный. - Он открыл сейф и достал бельгийский браунинг. Вороненые грани ствола отливали сине-фиолетовым цветом. О таком пистолете я и не мечтал. - Бери, - сказал Костров и, вынув пачку патронов, приказал: - Ну-ка, заряди! Дрожащими руками я набил обойму, дослал ее в рукоятку и поставил пистолет на предохранитель. - Вот и хомяк, - осуждающе покачал головой Яков Лукич. - На предохранитель автоматическая стрелка ставится, когда патрон дослан в ствол. А то, пока ты спустишь предохранитель и дошлешь патрон, тебя сцапают, как курчонка. Понял? - Понял, Яков Лукич! - Первый раз я назвал начальника по имени и отчеству, даже не понимая, как это вышло. - То-то "Яков Лукич" ... - Очевидно, Костров был удивлен не менее, чем я. - Сыпь домой, а завтра сдашь стрелялку лично мне. Еще запомни одно: никогда не вынимай оружие, если в этом нет надобности, а уж если вынул, то применяй с толком! На этот раз я шел домой не торопясь. Шел не по мостовой, как обычно, а по тротуару. Браунинг, прижатый ремнем к животу, холодил кожу. В темени безлунной ночи, пропитанной запахом зацветающей белой акации, я вызывающе насвистывал мотив "Яблочка". Я был вооружен и, чего греха таить, даже хотел, чтобы на меня кто-то напал. Но... до самого дома никого не встретил. 4 Наш дом стоял на боковой улице, недалеко от центра города. Во дворе позади дома росло несколько больших деревьев, окаймленных кустами жасмина и сирени. В углу этого сада, около забора, - дощатый стол и две скамейки на вкопанных в землю столбиках. Здесь с наступлением сумерек собиралось молодое население нашего и соседних домов. Обычно вечер начинался шумными рассказами последних новостей. Знали ребята все, что происходит в городе и уездах. Знали не с чьих-то слов и не из базарных

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования