Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Мирер Александр. Дом скитальцев -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  -
Центр уже давно развернул работу - разливал по баночкам скудный ручеек информации, сочившийся из Тугарина. Пришельцы-резиденты никак себя не проявляли, и коллектив томился от безделья. Беспокойно и напряженно было в Центре. В девять ноль-ноль полковник Ганин, комендант Центра, как обычно производил обход помещений. Осмотрев кухню и гаражи, он поднялся по служебной "черной" лестнице на второй этаж, заглянул в безжизненно-чистые, пустые комнаты больнички, к связистам, в шифровальную, в лаборатории и по мраморной парадной лестнице спустился в вестибюль. Здесь он увидел, кроме дежурного офицера, еще и Дмитрия Алексеевича Благоволина - референта начальника Центра Зернова. Референт выглядел крайне несолидно: рубашка-распашонка, вокруг шеи - полотенце, карман узких джинсов оттопырен мыльницей. Дело в том, что общежитие помещалось в левом крыле этажа, а умывальня - в правом. Однако торчать посреди вестибюля в таком виде, подавая дурной пример строевому составу, не следовало. А Дмитрий Алексеевич именно торчал и тоскливо смотрел на улицу. Раздумывая, сделать ему деликатное замечание или воздержаться, полковник подошел и тоже стал смотреть в переулок, хотя глядеть там было не на что. Юная мамаша прокатила коляску. В подъезде дома напротив, между каменными львами, сидели древние старухи и окаменело таращились на "посольство". Покачивая хозяйственной сумкой, шел пожилой мужчина - при толстых седых усах, в соломенной шляпе. "Наверняка бывший учитель", - подумал Ганин и только собрался сказать это Благоволину, как усатый человек упал, поскользнувшись на апельсинной корке. Ганин жалостно крякнул. А Благоволин, загремев мыльницей, подскочил к дверям, отбил засов и очутился на мостовой. Старухи одна за другой открыли рты. - Назад! - крикнул полковник - налицо было грубое нарушение устава, но Благоволин уже поднимал усатого. Тогда Ганин сам выскочил из дверей и схватил вольнодумца за рукав гавайки. Благоволин выпустил "учителя", подобрал свою мыльницу, валяющуюся на асфальте, и сейчас же вернулся в дом, а "учитель" захромал дальше. Все это заняло не более десяти секунд. Тем не менее полковник строго выговорил дежурному офицеру - за беспечность. Й через час, когда прибыл начальник Центра, доложил ему о происшествии. Зернов внимательно выслушал коменданта. Подумал. Сложил пальцы кончиками и сказал: - Итак, Дмитрий Алексеевич поднял его, взяв под мышки. Этот... Учитель ничего не передал Благоволину?.. - Так точно, - сказал Ганин. - Наблюдал я и двое дежурных - в подъезде и за калиткой. - Ну и предадим происшествие забвению. - Разрешите доложить, по инструкции я обязан товарища Благоволина откомандировать. Пункт шестой, контакт с посторонними лицами. - Забудьте, Иван Павлович. Соприкосновение у нас еще впереди. - Слушаюсь, - сказал Ганин. - Разрешите неофициально?.. - Да. Курите, Иван Павлович. - Спасибо, Михаил Тихонович. Я давно хотел спросить... Вы серьезно рисковали, вводя нас троих в Центр. Мы же были пришельцами, так сказать... Почему вы пошли на это? Где гарантии, что мы не резиденты? - Полные гарантии дает только английский банк, - усмехнулся Зернов. - Насчет вас и профессора все ясно. Многие видели, как вы перестали быть пришельцами. Алеша Соколов даже запомнил, что вы поправляли галстук, а профессора пропустили вне очереди С Дмитрием Алексеевичем - сложнее... Ганин насторожил уши. - Вот он является. Утверждает, что "был пришельцами", и дает ценнейшие показания. Подозрительно? С одной стороны - очень. Фабриковать показания умеет любой разведчик... И первой моею мыслью было: резидент явился сам. Разыгрывает заурядный гамбит - жертвует пешку, чтобы схапать ферзя. Однако вот анализ последовавших фактов. До Благоволина никто и словом не обмолвился о шестизарядном "посреднике", а он дал точные размеры и рассказал, как им пользоваться. Зачем бы это? А? Причем показания его были истинными. Теперь это подтвердили ребятишки, Степа и Алеша, но еще четырнадцатого вечером был найден платок, в котором свидетельница Абрамова держала "посредник". Платок сохранил форму содержимого - ту форму, о которой говорил Благоволин. Узнав о платке, я решил - Благоволину верю. А потом подумал: ведь он не мог предусмотреть болезни обоих мальчиков... Преподносил нам то, что мы и от них могли узнать. Интересно, что позже это подтвердилось. Пароль "Здесь красивая местность" мальчики слышали не раз. "Посредником" Степан освободил Портнова. Вот кончим дело, подарю им именные часы... Ну ладно. Когда Благоволин сюда летел, я думал: выслушаю его, а потом запру. Для спокойствия. А он возьми да засни при Георгин Лукиче... Помните? Ну, думаю, фрукт... Либо сверхъестественная выдержка, либо уверен в своей правде. После совещания пригласил его к себе в машину - оттягивал решение. Тогда он и пошел козырем. Сказал, что сам хотел побеседовать со мною наедине. Об одноместных "посредниках", пальчиковых, которыми должны быть снабжены резиденты. Ну, тот рисунок, что с пятнадцатого стали рассылать... - Так это он показал? - поразился Ганин. - Кто же еще, Иван Павлович? Не предупреди он нас, пришельцы смеялись бы над нашими обысками. А сейчас они, как видите, и близко не подходят. Остерегаются рентгеновской проверки. - Или не хотят мешать Благоволину действовать... - Семнадцатого мая, - сказал Зернов, - полковник имя рек - прошу извинить, фамилию его не назову - отлучился со службы в поликлинику. Лечить зубы. Явившись в часть, доложил, что по дороге терял память. Очнулся у кабинета врача. Вам ясно, Иван Павлович? Они его взяли, узнали о рентгене и освободили. - О рентгене было известно только нашим сотрудникам, Михаил Тихонович, по списку. - Ну-ну, - сказал Зернов. - Будочки-то мы понаставили у вахт. И в них жужжит. А полковник имярек пятнадцатого числа делал рентген и, жужжание услышав, сопоставил факты. Нынче все грамотные, Иван Павлович... Резиденты ходят вокруг и ждут своего часа. - Боюсь, дождутся, - вырвалось у Ганина. - Я тоже боюсь, - просто ответил начальник Центра. - Две-три недели, и они отыщут, куда просочиться, если мы их не опередим... Между нами, очень обещающий план разработал тот же Благоволин. Ну, спасибо, Иван Павлович. - Разрешите идти? - Пожалуйста. Проследите, чтобы мне представили приметы гражданина, с которым соприкасался Дмитрий Алексеевич. "Э-ге-ге! Доверяй, но проверяй!" - подумал полковник и мгновенно распорядился насчет примет. Листочек подали Зернову, и тут же оперативная группа приступила к розыскам. Но гражданина шестидесяти лет, с седыми усами, крупным прямым носом, светло-голубыми глазами, роста среднего, одетого в чесучовый костюм, соломенную шляпу и сандалии довоенной конструкции, найти не удалось. Видимо, он жил в другом районе и заехал по пути на вокзал в центральный магазин "Диета" (судя по продуктам, замеченным в его кошелке). На вокзале похожего человека видел оперативный сотрудник. Заприметил его по сандалиям - такого фасона, которые сейчас шьются только для детей. С круглым глубоким вырезом на подъеме, перекладиной и жестяными пряжками. "Учитель" сел в дальнюю электричку, прорезающую насквозь Н-скую область, да еще, как нарочно, со всеми остановками. В какой из бесчисленных городов и поселков области он уехал? По делу ли его разыскивали люди Зернова? Довольно долго этого не знал никто, кроме двух человек, о которых речь будет впереди. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЛАНЕТА ДАЧА Севка бежал в темноте между теплыми стволами сосен. Поселок спал, погасли огни, только дорожка белела под ногами. Она была земляная, но твердая, как бетон. Из нее выступали отполированные подошвами корни мачтовых сосен. Севка, не глядя под ноги, перепрыгивал корни. Он спешил, но старался дышать ровно. Пробегая мимо дачи режиссера Лосера, он услышал голоса и увидел искры, летящие в темноте от самовара, и подумал, как удивились бы все, сидящие на террасе - за столом. Потом запахло малиновыми кустами и крапивой, и дорожка стала пружинить под ногами. Слева был колодец. Севке очень хотелось пить. Он представил себе, как он останавливается и снимает с медного крюка бадейку и, тормозя ворот ладонями, пускает бадейку в глубину. Потом крутит толстую железную рукоятку, стараясь вертеть ровно, чтобы не выплескивалась вода, и вместе с бадьей из колодца поднимается запах грибов и плесени. Но колодец остался позади. Только заныл зуб - с дуплом, - и по груди и животу проскользнул, как сосулька, холодок утоленной жажды. Севка не останавливался у колодца. Он пробежал еще два десятка шагов и свернул в узкий проход между двумя заборами. Ветки малины, пробившиеся между штакетинами левого забора, скребли по ногам и царапались. Это была знаменитая во всем поселке малина. Хозяин дачи, инженер Гуров, провел к малине канавки от колодца и нарочно высадил ряд кустов вдоль забора, чтобы мальчишки рвали снаружи, а внутрь не лазали. Севка подумал, что два-три куста у угла забора еще не обобраны, и во рту немедленно возник вкус спелой малины. Сладкий, но водянистый вкус, потому что гуровская малина получала слишком много воды. Он помотал головой и влетел в калитку, едва не наступив на ежа. Это был коллективный еж Тимофей Иваныч, он жил у колодца и ловил лягушек. Иногда его приглашали в дачи ловить мышей. Он истреблял мышей и неизменно возвращался к колодцу. Сейчас он шел домой, держа в зубках заднюю часть лягушки, и Севка, перепрыгивая через Тимофея Ивановича и через лягушку, видел все это. Седоватые иголки ежа, кусок белого пуза и растопыренные пальцы лягушки. Здоровенная лягушка, с зеленой мраморной спинкой. Он знал это, хотя спинку еж съел раньше, еще под фундаментом Машкиной дачи. Почему-то все было известно. Севка мог представить себе вкус сырой лягушки, причем не для себя, а для ежа. Он сплюнул и притворил калитку, чтобы отгородиться от всего этого. Калитка протяжно скрипнула, коллективный еж Тимофей Иваныч скрылся в малиннике, а Севка подбежал к Машкиному окну, подпрыгнул и лег грудью на подоконник. Два скворца, Генка и Нюрка, живущие в большом скворечнике над крышей, завопили: "Воры-путь-путь-хе-хе-хе!" Никто не проснулся в доме от их крика - они всегда вопили "Воры!", кто бы ни пришел, хоть сам хозяин, Машкин отец. Генке и Нюрке было все равно. Такие уж это были скворцы. Сейчас они всполошились, зашуршали в скворечнике и заодно дали выволочку старшему скворчонку, чтобы не просил есть среди ночи. Севка тихо свистнул. Он чувствовал холодные кирпичи фундамента под пальцами ног и теплый подоконник под животом и грудью. Справа в темноте зевнуло, засопело, и Машкин сонный голос прошептал: - Ты кто? - Я. Пошли живее, _о_н_ опять здесь. На клумбе. - Врешь, - шепнул голос. - Чтоб мне сырую лягушку съесть. Вставай. - Я причешусь, - Она стукнула пятками об пол. - Лезь сюда пока и рассказывай. - Ладно, ты чисти свои зубы, - скорбно сказал Севка. - Чисти, чисти. Чудеса подождут. Машка сердито запыхтела, натягивая платье. Севка знал, что Белый Винт будет стоять на клумбе до рассвета и что торопиться некуда, но ему неохота было лезть в спальню. Неловко даже было торчать в окне, пока Машка одевается. Неловкость эта его сердила, казалась бессмысленной, потому что они с Машкой дружили миллион лет. Еще прошлой осенью они ввалились через это окошко после набега на поздние яблони режиссера Лосера и, как были - в мокрых штанах и рубахах, - залезли под одеяло и умяли три десятка лосеровских знаменитых антоновок. Тогда шел дождь и, кажется, со снегом. Что-то изменилось с прошлой осени. Севка сердился потому, что Машка по-прежнему его не стеснялась, словно все осталось, как год назад. Это было новое, взрослое спокойствие. Машка его достигла, а Севка - нет. - Да причешешься по дороге, копуша! - зашипел он в окно, и Машка покорно вылезла. В одной руке она держала большую расческу, в другой - теннисный мяч. Севка протянул руку, но она сказала: "Прочь, презренный раб!" - и спрыгнула на землю. Скворцы опять завопили про воров, и к ним присоединились скворчата. Этих скворчат прошлой осенью и в помине не было. Смешно. Севка потрогал мяч и убедился, что это именно мяч и что руки у Машки еще горячие со сна. Стало тепло. Они побежали в калитку и мимо колодца. На лосеровской террасе еще пили чай и тихо, гнусаво завывал радиоприемник. Машка пробормотала: "М-му-зыканты...", подпрыгнула и запулила мячом - раздалось звонкое ба-м-м, и сразу контральтовый женский взвизг. Лосериха не зря была женой известного режиссера. Она визжала, как очень важная дама. Добежав до конца просеки, Машка остановилась и воткнула расческу в волосы, как перо. Волосы были такие густые, что Севка дразнил ее Медузой-Горгоной. - Кажется, я попала в самовар, - равнодушно сказала Машка. - Это было нужно? Люди сидят, чай пьют... - У меня - переходный возраст, - сказала Машка. - Они узнают мяч, ты учти. Я вчера написал на нем кое-что. Машка хихикнула. Севка проворчал: - Объективные причины... Третий год слышу про этот возраст. - Я такая, - сказала Машка и скрипнула расческой в волосах. - Что ты написал на мяче? - Узнаешь. Точно тебе говорю. - Что-нибудь хулиганское? - с надеждой спросила Машка. - Тогда ничего. Я же - пай-девочка. - "Машета - мазила", вот это я написал. - Живописец... Дольше стоять было нельзя. Машке хотелось, чтобы он взял ее за руку. Она трусила, но совсем немного. И ей хотелось, чтобы он ее погладил по голове. - Пошли, - сказал Севка. Машка на ходу скрипела расческой и шипела от боли. Перешагивая через очень толстый, изогнутый сосновый корень, она сказала: - Вырубить его, проклятого... - Сосна зачахнет, жалко. Об этом корне они говорили всякий раз, перешагивая через него. Как заклинание. И утром, и днем, и на закате, когда весь старый сосновый бор становился огненно-рыжим. Дачный поселок стоял на фундаменте из сосновых корней, и летние радости стояли на них и казались вечными, как сосны А этот изогнутый корень у самой калитки, о который они так часто и больно ушибали пальцы и калечили велосипедные обода, был их собственным корнем, и на нем росли их, Севкины-Машкины, радости. Вот что они узнали сейчас. А ведь сосны когда-то были маленькие и пушистые. Смешно. Они шли совсем медленно. - Сознайся, что ты врешь, - приказала Машка. - Быстро сознавайся, ну? Пока не поздно идти купаться. Он молчал. Машка прикоснулась к его плечу и почувствовала, что он дрожит. Не крупно и весело, как после купания, а мелко, как захолодавший щенок. Севка оттолкнул калитку, и они вошли на участок, обогнули муравьиную кучу и на цыпочках пошли к дому. БЕЛЫЙ ВИНТ Весь мир уснул. Не шелестел муравейник на Севкином участке. У Лосеров смолк радиоприемник. Елена Васильевна погасила лампу на остекленной веранде и сейчас спала, держа книжку перед собою торчком, двумя руками. Она всегда так засыпала. И Севка, пробираясь мимо веранды, заглянул туда и различил светлый прямоугольник книжки, покачивающийся от дыхания вместе с руками матери. Машка нетерпеливо дернула его за рубаху. - Где он? - Смотри на большую клумбу... Сразу за углом веранды, на клумбе анютиных глазок, вздымался Белый Винт. Его свет падал на Машкино лицо. Странные тени пробегали по стеклам, по доскам. Отблески суетились на муравейнике, как муравьи. - Где, где? Ничего не вижу, - шептала Машка. - Ты все выдумал! - Стой и жди. Он... не сразу... Так было у него, и теперь будет у Машки. Если только у девочки это может быть. Сначала она увидит столб легкой, пляшущей дымки. Рой комариков-толкунцов, Столб будет висеть над клумбой, и, если смотреть на него внимательно, он сгустится. Уйдет вверх между сосновыми кронами, вверх, неизвестно куда, и ветви осветятся его жидким, пляшущим светом. И он опустится до земли и станет Белым Винтом. Таким, каким его видит Севка, - белоснежной спиралью, упирающейся в небеса. Дымчатым белым штопором, переливающимся, как рой толкунцов, а под ним - коврик из анютиных глазок, и все цветы видны как днем, только цвет у них другой. Вторую ночь Белый Винт стоял на клумбе и ждал. Почему-то Севка знал, что Винт ждет их обоих, его и Машку. Зачем? Это было тайной. Он появлялся в одно и то же время. За десять минут до последней электрички. Сейчас она стучала вдалеке, уже за поворотом, у места через водохранилище. - Ой, Севочка, ой... - шепнула Машка. - Страшно мне. Ой! Она попятилась, но Севка знал, что она не уйдет, потому что сейчас на Белом Винте, по грани, проступают письмена, которые он в одиночку не может прочесть. Теперь он знал все. Не глядя, видел, что Машка наклонила голову влево и таращится на письмена. Что мать проснулась, положила книжку и думает о нем, Севке. Что письмена нельзя прочесть одному человеку. Что еж Тимофей Иваныч давно спрятал лягушку и пошел на Машкин участок ловить лесных мышей. Севка видел пчелу, заснувшую от вечернего холода на клумбе, и знал, что пчела сейчас видит анютины глазки дневными, а не ночными, а сверху удивление смотрит дятел. Между тем письмена проступали все яснее и как бы складывались в слова. Их не прочесть одному, ни за что не прочесть. Надо вдвоем. НАДО. НАДО. - Читай! - приказал Севка себе и Машке. Белый столб завился еще круче. Штопором, локоном, архимедовой спиралью. Пчела зажужжала и взлетела, Стволы сосен осветились ржавым, как на закате. По белой грани пронеслась надпись, и она была почти понятна. Машка двумя руками держалась за Севку. Руки дрожали. "То-то, - подумал он, - теперь тебе не смешно..." - Там написано, что мы... - едва слышно сказала Машка. - Что мы должны... - Да. - Подойти к нему и прикоснуться. Нет, Севка, нет!! И они шагнули вперед. И протянули руки. НИЧТО Крепко держась друг за друга, они прикоснулись к белому туману. Руки показались огромными, черными. Исчезли. И сейчас же исчезло все. Их подхватила и понесла пустота. Гулкая, пустая, как неимоверно громадная бочка. Словно они сидели в самой середине ее, а вокруг не было ничего на миллионы километров, кроме тоски. Пустота завывала угрожающе, как бормашина. Она грозила жалобно, тонко, настойчиво, потом смолкла. Осталось _н_и_ч_т_о_. Как долго это продолжалось, они не знали. В _н_и_ч_т_о_ нет времени. Пришлось закрыть глаза и ждать. Потом звонко хлопнула невидимая преграда, и Машка с Севкой опять очутились где-то. Только где? Они чувствовали, что держатся за руки. Сжали пальцы. Попробовали встать на ноги. Все еще с закрытыми глазами, они нащупывали землю и не находили ее. Это было как плавание в сухой неощутимой воде. И вместе с тем вокруг был воздух, а не вода. Воздух дул по лицам, у него был странный, знакомый залах. "Где же мы, - подумал Севка. - Надо глаза открыть. Сосчитать до трех и открыть. Раз, два, три..." МЕСТО ПОКОЯ МЫСЛЯЩИХ

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору