Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детская литература
   Обучающая, развивающая литература, стихи, сказки
      Абрамов Сергей. Выше радуги -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -
Но ведь "помахать, побегать, попрыгать" - для этого педагогом быть не надо. Такого учителя и не запомнить. А Фокин Бима явно запомнит, хотя и не станет спортсменом. Запомнит как педагога, а не "учительскую единицу", потому что сумел Бим что-то расшевелить в Фокине, стать ему близким человеком, с которым можно и горем поделиться, и радостью. Как они на поле устроились - голубки! И Вальке Соловьеву Бим на всю жизнь запомнится, и Гулевых, и Торчинскому. Смешно сказать, но и для Алика Бим - не просто "один из преподавательской массы". В конце концов, хотел того Бим или нет, а вещие сны пришли к Алику как раз после того - наипечальнейшего! - урока. А вот Алик для Бима по-прежнему - "один из...". И все его спортивные доблести - мимо, мимо, Фокинское третье место Биму дороже. Что ж, наплевать и забыть? Наплевать, но не забыть. Кто для кого существует: Бим для Алика или Алик для Бима? Факт: Бим для Алика. Подумал так Алик и застыдился. Никто ни для кого не существует, каждый сам по себе живет. И ничего-то Бим ему не должен. А коли случай представится, Алик вспомнит, что именно Борис Иваныч Мухин привел его в Большой Спорт. В переносном смысле, конечно, не за ручку... Решил так и успокоился. Вздумал пойти погулять. Воскресенье, день жаркий, к неге располагающий. Наверняка кто-то из знакомых во дворе шляется, на набережной лавочки полирует, гитару мучает. Вышел во двор - Дашка Строганова навстречу плывет. Узкая юбка, на батнике - газетные полосы нарисованы, волосы распущены, легкий ветерок поднимает их, бросает на плечи. Гриновская Ассоль. - Далеко собрался? - спрашивает. Вот она - суеверная вежливость: не "куда" а "далеко ли", ибо "закудыкивать" дорогу почему-то не полагается. Тысячелетний опыт предков о том говорит. Вздор, конечно... - Куда глаза глядят, - сказал Алик, да еще и ударение над "куда" поставил. - Я слышала, тебя можно поздравить? - Можно. - От души поздравляю. Ах, ах, "от души". Бывает еще - "от сердца". Или - "искренне". Как будто кто-то признается в "неискреннем поздравлении"... - Спасибочки. - А чем тебя наградили? Обычная женская меркантильность - не больше. Говорит: "от души", а душа ее жаждет злата. Прямо-таки алкает... - Должен огорчить вас, Дарья Андреевна, золотого кубка не дали. Вручили будильник на шашнадцати камнях, деревянный, резной, цена доступная. - А за второе место? - Автомобиль "Волга" с прицепом. Владелец живет у Киевского вокзала, но он тебе не понравится. - Почему? - Худ, рыж, самоуверен. - Ты тоже не из робких. - Я - другое дело. - Что так? - Ты в меня влюбилась без памяти. Фыркнула как кошка - только спину мостом не выгнула, глаза сузила, сказала зло: - Дурак ты, Радуга! На себя оглянись... "Дурак" - это уже было, отметил Алик. И еще отметил, что и тогда, и теперь Дашка, кажется, права. Неумное поведение - прямое следствие смятения чувств. А чего бы им, болезным, метаться? Уж не сам ли ты, Алик, неравнодушен к юной Ассоль с Кутузовского проспекта? Способность трезво оценивать собственные поступки Алик считал одним из своих немногочисленных достоинств. Похоже, что и вправду неравнодушен. А посему не надо вовсю показывать это, бросаться в нелепые крайности. Ровное вежливое поведение - вот лучший метод. - Прости меня, Даша, сам не ведаю, что несу. Простила. Заулыбалась. - Погуляем? Ох, увидят ребята - пойдут разговоры, шутки всякие из древнего цикла "тили-тили тесто". Ну и пусть идут. У каждого чемпиона должны быть поклонницы. Они носят за ним цветы, встречают у ворот стадиона, пишут умильные записки, звонят по телефону и молча дышат в трубку. - Погуляем. Двинулись вдоль газона, провожаемые любопытными взглядами пенсионеров - местных чемпионов по домино, их досужих болельщиц, восседающих на скамье у подъезда. По странному стечению обстоятельств среди них не присутствовала мама Анна Николаевна. Уж она бы "погуляла" своей дочечке, уж она бы ей позволила беседовать с "нахалом и грубияном" из ранних... А, впрочем, почему бы нет? Времена меняются. Был Алик для мамы Анны Николаевны персоной "нон грата", стал - вполне "грата". Одно слово - чемпион. Завидное знакомство... - Что-то твоей мамы не видно. Ей, кажется, прогулки прописали? - У нее сердце больное, верно. Они с папой на дачу поехали, там воздух дивный. Никаких канцерогенов. Эрудиция - болезнь века. Гриновская Ассоль слова "канцерогены" не знала. А Дашка знает. Но зато Дашка не знает, как пахнет мокрая сеть, брошенная на морской берег; как прозрачен рассвет, заглянувший в иллюминатор каюты; как опасен свежак, задувший с моря. Показать бы ей все это, забыла бы она о "канцерогенах"... Но, если честно, Алик и сам не тащил в шаланду полную скумбрией сеть, не встречал рассвет на палубе гриновского "Секрета", не подставлял хилую грудь крепкому черноморскому свежаку. Он вообще ни разу не был на море, и вся романтика его школьной поэзии родилась из книг, которых к своим пятнадцати годам он прочел уйму - тонны две, по мнению мамы. Но у романтики не принято спрашивать "паспортные данные". Да и какая разница, где она родилась, если чувствовал себя Алик опытным, пожившим, усталым человеком, и чувство это было ему отрадно, потому что шла рядом прекрасная девушка, добрая девушка, лучшая девушка класса, и майский вечер был сиренев и душен, и Москва-река внизу чудилась Амазонкой или, на худой конец, Миссисипи в ее девственных верховьях. - Ты знаешь, - сказала Дашка, - мама как-то показывала твои стихи одному писателю - он к ним в министерство приходил, просил о чем-то, - и писатель сказал, что из тебя может получиться настоящий поэт. - Какие стихи? - быстро спросил Алик. Мнение писателя было ему небезразличным. - Про Зурбаган. - Откуда они у твоей мамы? - Они же были в нашей стенгазете в прошлом году. Ну, я их и переписала... Вот тебе и раз!.. Сразу два шоковых момента. Первый: Дашка переписала стих. А Алик ее считал абсолютно глухой к поэзии. К его, Алика, тем более. Второй: Дашкина маман показывает кому-то стихи "нахала и грубияна". А раз дело происходило в министерстве, где Анна Николаевна работает референтом, значит, она специально носила их туда. А Алик ее считал старой сплетницей, "жандармской дамой", которая его, Алика, и на дух не принимает. Поневоле придешь к выводу, что ничего в людях не понимаешь... С одной стороны - обидно разочаровываться в себе, с другой - приятно разочаровываться в собственном гнусном мнении о некоторых небезынтересных тебе объектах. - Какому писателю? - хрипло спросил Алик. Лучшего и более уместного вопроса в тот момент он не нашел. - Не помню, - сказала Дашка. - Я его не читала, поэтому фамилию не запомнила. Мама знает. - Мама на даче... - А тебе обязательно сегодня знать надо? Потерпи до завтра, я выясню и скажу. Алик наконец полностью пришел в себя, обрел способность рассуждать здраво. И немедленно устыдился идиотского вопроса. - Нет, конечно, не обязательно. Главное, что они тебе нравятся. Ведь нравятся? Конечно же, это было главным. Дашкино мнение, а не мысли вслух какого-то неведомого писателя, который мог только из расчетливой вежливости похвалить слабенькие стихи: ему ведь в министерстве что-то нужно было... И мнение не заставило себя ждать. - Нравятся, - сказала Дашка, сказала просто, без обычного "взрослого" выламывания. И тогда Алик, сам не зная отчего, начал читать стихи. Чуть слышно, словно про себя. - ...Заалеет влажный, терпкий день... в полумраке зыбком и неверном... И на бухту маленькой Каперны... упадет заветной сказки тень... Пристань серебристая седа... Полумрак раскачивает реи... Засыпают фантазеры Греи... о чужих мечтая городах... - Влажный, терпкий день... - повторила задумчиво Дашка. - Знаешь, Алик, я ни разу не была на море. А ты? Он помедлил немного, но желание казаться многоопытным и мудрым, бывалым, просоленным - наивное желание выглядеть, а не быть - оказалось сильнее. - Был, - и ужаснулся: соврал. Но его уже несло дальше, и для остановки времени не предусматривалось. - Как бы я написал о море, если бы не видел его? Знаешь, как пахнет мокрая сеть, брошенная на морской берег? Знаешь, как прозрачен рассвет, заглянувший в иллюминатор каюты? Знаешь, как опасен свежак, задувший с моря? - А ты знаешь? - Конечно. - Счастливый... Как здорово ты говоришь об этом. Алик, тот писатель не прав: ты уже настоящий поэт. Ради этих слов стоило жить. И даже соврать стоило. И вообще: какой замечательный день выпал сегодня Алику, просто волшебный день!.. 11 А ночью ему опять приснился странный сон. Будто бы идет он по Цветному бульвару мимо старого цирка и видит у входа огромную цветную афишу. На ней изображен неуловимо знакомый субъект в ослепительно белом тюрбане с павлиньим пером. У субъекта в руках - золотая палочка и тонкогорлый кувшин, из которого идет белый дым. И надпись на афише: "Сегодня и ежедневно! Всемирно знаменитый иллюзионист и манипулятор Ибрагим-бек. Спешите видеть!" "Батюшки, - думает Алик, - да ведь это хорошо известный джинн Ибрагим. Устроился-таки, шельмец, в иллюзионисты. Ну, да ему все доступно..." И возникает у Алика естественное желание: зайти в цирк, навестить знакомца, рассказать о том, что дар действует безотказно, а заодно расспросить его о новом цирковом житье-бытье. Заходит. И ведь что странно: ни разу в цирке за кулисами не был, а видит все так реально и точно, будто дневал там и ночевал... Проходит мимо спящего дежурного, крохотного старичка, уткнувшегося носом в ветхий стол, идет по пустынному фойе - спектакль еще впереди, время репетиционное, - упирается в фанерную стенку с дверью. На двери надпись: "Посторонним вход воспрещен". Толкает без страха эту заколдованную местным администратором дверь и шествует по темноватому бетонному коридору, уставленному ящиками, какими-то стальными ажурными кострукциями, тумбами, на которых слоны стоят на одной ноге, и другими тумбами, на которых суперсилачи выжимают свои гири, штанги и ядра. Поднимается по широкой лестнице на второй этаж, среди множества дверей безошибочно находит нужную, стучится. Слышит из-за двери: - Входите. Не заперто. Входит. Перед трехстворчатым зеркалом типа "трельяж" за маленьким столом, на котором бутылочки, баночки, кисточки, лопаточки, парички, гребешочки, вазочки с бумажными цветочками - пестрое, пахучее, блестящее, игрушечное на вид, среди всего этого хрупкого добра сидит джинн Ибрагим, ныне всемирно знаменитый иллюзионист и манипулятор Ибрагим-бек, спокойно сидит и читает книгу. Пригляделся Алик - знакомая книга: "От магов древности до иллюзионистов наших дней" называется. Видно, набирается творческого опыта новоиспеченный артист цирка, не пренебрегает классическим наследием. - Привет, Ибрагимчик, - говорит Алик. Джинн отрывается от книги, смотрит без интереса. - А-а, - говорит, - явился спаситель. Чего тебе? - Шел мимо, дай, думаю, загляну, проведаю... - Контрамарку хочешь? Опешил Алик. - Зачем она мне? Я и билет могу купить, если что. - Купил один такой. Аншлаг в кассе. Билеты продаются за год вперед. - Из-за чего такой бум? Грудь выпятил Ибрагимчик, черный крашеный ус подкрутил - не без гусарской лихости. - Немеркнущее иллюзионное искусство всегда влекло людей к магическому кругу арены. - Из книжки цитата? - спрашивает с ехидцей Алик. - Язва ты, Радуга, - говорит Ибрагим, как давеча Бим. - Мои слова. Нет мне равных в искусстве фокуса. - А Кио? - Слаб, слаб, все у него на технике, никакого волшебства. - А как вы свое волшебство дирекции объяснили? Джинн морщится. Похоже, что воспоминания об этом удовольствия ему не доставляют. - Запудрил я им мозги. Слова разные употреблял. - Какие слова? - Умные. Говорю: всем управляет конвергационный инверсор, препарирующий мутантное поле по функции "Омега" в четвертом измерении. "Не хуже Никодима Брыкина шпарит", - изумляется Алик и с интересом спрашивает: - А где инверсор взяли? - Это мне - плевое дело. Я его на минуточку из института мозговых проблем телетранспортировал. - Брыкинский аппарат? - А хоть бы и брыкинский, мне без разницы. Показал я его дирекции и обратно вернул. - Поверили? - Как видишь. - Вы, Ибрагим, настоящий талантливый джинн, - с волнением произносит Алик. - Все вам доступно. - Уж очень его потрясла история с телетранспортировкой прибора. Или - нуль-транспортировкой, как утверждают иные писатели-фантасты. - Будто раньше не понял, - пыжится джинн. - Как прыгучесть? Не подводит? - Исключительная вам благодарность, - витиевато закручивает Алик. - Вчера как раз чемпионом района стал с результатом один метр девяносто пять сантиметров. Джинн кисточку со стола берет, в баночку с пудрой окунает, по усам ведет - приняли они благородный кошачий седоватый колер. - Пустяшная высота, - говорит. - Ради нее и трудиться не стоило. Потренировался - сам бы осилил, без моей помощи. Ноги-то у тебя вона какие - чисто ходули... - Что вы, Ибрагиша? - удивляется Алик. - Я до нашей встречи вообще прыгать не умел. - Все мура, - заявляет джинн и примеривает к лысинке черный паричок с кудряшками. - Знаешь песни: "Тренируйся, бабка, тренируйся, Любка...", "Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка...", "Чтобы тело и душа были молоды..." - И несколько невпопад: - "Не думай о секундах свысока". Хотя, может, и не совсем невпопад: секунды все-таки, в спорте ими многое измеряется. - По вашему, прыгнул бы? - настаивает Алик. - По-моему, прыгнул бы, - упорствует джинн. - Но не сразу? - Ясно, не сразу. - А мне надо было сразу. - А если надо было, почему условие не соблюдаешь? - сварливо спрашивает джинн. "Знает, - с ужасом думает Алик. - Кто донес?" - Откуда узнали? - От верблюда. Я бы - и вдруг не узнал! Шутишь, парень. Все мне про тебя доподлинно известно: как ешь, как спишь, как прыгаешь, как учишься, с кем дружишь, что врешь, о чем думаешь. Ты теперь под моим полным контролем. Зачем Дашке сочинил про море? Алик ежится под его цепким взглядом. - Для форсу. - Ах, для форсу... Плохо. - Нравится она мне. - Уже лучше. - Как будто вы, Ибрагимчик, никогда девушкам не заливали, - храбрится Алик. - Не наглей, - строго говорит ему джинн. - Обо мне речи нет. А женишься ты на ней, попадете вы на море, как ты ей в глаза глядеть будешь? - Ну, уж и женюсь, - смущается Алик, даже краснеет, но мысль о женитьбе ему не слишком неприятна. - Это я гипотетически, - разъясняет джинн. - А-а, гипотетически, - с некоторым разочарованием тянет Алик. - Тебе хоть стыдно? - спрашивает Ибрагим. - Есть малость. - Если честно, дар у тебя теперь навек исчезнуть должен, как не было. Но уж больно симпатична мне Дашка, можно тебя понять. Ладно уж, останется твой дар с тобой, но наказать - накажу. - Как? - пугается Алик. - Не соврал бы - в следующий раз на два метра сиганул бы. А теперь погодить придется. - Долго? - Как вести себя будешь. А там поглядим... - Тут он взглядывает на часы над дверью, ужасается: - Мать честная, курица лесная, уже звонок дали. Выматывайся отсюда, парень, мне к выступлению готовиться надо, - вскакивает, бесцеремонно выталкивает Алика за дверь. И Алик уходит. Спускается по лестнице, идет все тем же бетонным коридором с тумбами и ящиками. И сон заканчивается, растекается, уплывает в какие-то черные глубины, вспыхивает вдалеке яркой точкой, как выключенная картинка на экране цветного "Рубина". И ничего нет. Покой и порядочек. Баба-яга и Никодим Брыкин в эту ночь Алику не снятся. 12 Если Ибрагим сказал: не прыгнешь! - значит, прыгнуть не удастся. Джинн, как давно понял Алик, слову не изменяет. Тут бы смириться, послушаться, не лезть на рожон - к чему? Бесполезно... Бесполезно? Ну, нет! Пять сантиметров - величина не бог весть какая. Сто девяносто пять Алику обеспечены. Что ж, пять сантиметров он прибавит сам. Есть кое-какой опыт - мизерный, но уже не будет пугать неизвестность. Главное: есть желание. Есть злость - та самая, спортивная. Есть самолюбие - его Алику всегда хватало с избытком, и мешало оно ему, и помогало. Пусть сейчас поможет. А все эти качества, помноженные на постоянную величину "сила воли плюс характер", не могут не дать кое-каких результатов. Да и надо-то - тьфу! - пять сантиметров... Аксиома, выведенная темными суеверными предками, - "вещие сны сбываются" - требовала корректив. Алик назвал бы их "переменной Радуги" или "поправкой на упрямство". В конечном виде аксиома должна звучать так: "Вещие сны сбываются в той степени, в какой позволяет разрешающая способность сновидца". Красиво. Рассказать Николаю Филипповичу, школьному математику, - одобрит терминологию. Но суть его возмутит, не оценит он сути. Скажет: "Вы бы, Радуга, лучше на логарифмы навалились, чем антинаучный вздор множить". А чего на них наваливаться? Они для Алика - открытая книга. Сам Никфил пятерку влепил... "Никфил - влепил" - прескверная рифма. Деградируешь, Радуга", - подумал Алик. А в голове уже вертелось начало нового стихотворения... "Откуда шло вдохновение... К Моцарту или Верди?.. - напряженно сочинял Алик. - Верди, Верди, Верди... Вертер! Попробуем... Так-так... А потом - о сне... Смысл: сон - ерунда, ложь, пусть даже и вещий, все делается наяву вот этими руками..." - посмотрел на руки. Руки как руки, ничего ими толком не сделано, много сломано, немало напортачено, но все еще впереди. "Откуда шло вдохновение... К Моцарту или Верди?.. Где же родился Вертер... в яви или во сне... Или еще на рассвете... когда, ничего не ответив... сон отлетает, как ветер... рванув занавеску в окне?" Еще раз повторил про себя придуманные строки, восхитился: здорово! Ай да Радуга! Ай да сукин сын! Не останавливаться, не тормозить, пока вдохновение не покинуло. Подлая штука - вдохновение, так и норовит сбежать. Надо его - цоп! - и придержать... "Но сон - это только туманность... несобранность, непостоянность... намек на одушевленность... а в общем, не злая ложь..." Точно сказано: не злая ложь. Ибрагим - существо доброе, но с твердыми принципами. А мы его принципы опровергнем... "Если картины - смутны... если идеи - путанны... распутица и распутье... не знаешь, куда идешь..." "Ложь - идешь" - тоже не Пушкин. Ну, да ладно: шлифовкой потом займемся. Сейчас - костяк идеи и формы... "Не знаешь, чему поверить..." И в самом деле: чему верить? Слишком много таинственного - уже рутина. Привычная и надоедливая. Веришь в сказочное без всякого восторга, скорее - по привычке, по надобности... "И что отобрать без меры... и что полюбить без веры... запомнив и записав..." "Полюбить без веры" - это какая-то катахреза, как отец изъясняется. Явная несовместимость. Любишь - значит, веришь... Да и рифма-то опять - "верить - веры"... Детский сад... Потом, потом исправим... "Но я снов не записываю..." Вот она - главная мысль высокохудожественного произведения, добрались до нее, наконец... "Не помню, не перечитываю..." Так их всех!

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования