Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детективы. Боевики. Триллеры
   Детектив
      Акунин Борис. Любовница смерти -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  -
шагнула к столу, схватила шарик и приготовилась его метнуть. В этот самый миг в гостиную вошел, а вернее ворвался вихрем последний из "любовников", опоздавший к назначенному часу -- Гдлевский. Румяное лицо с едва пробивающимися усиками сияло счастьем и восторгом. -- Есть! -- закричал он еще с порога. -- Есть третий знак! И точно в пятницу! Третью пятницу подряд! Вы слышали, слышали, что он поет? -- Гдлевский торжествующе указал на окно, откуда еще минуту назад доносилось завывание шарманки и хриплые вопли старика. -- Слышали, что он поет? "Хоть круть ее, хоть верть!" И снова, и снова, и снова! Однако шарманщик, будто назло, умолк. Судя по всему, никто из соискателей, кроме Коломбины, не удосужился вслушаться в припев идиотской песенки, поэтому заявление Гдлевского вызвало всеобщее недоумение. -- Кого круть? Кого верть? -- изумился Критон. -- О чем вы, юноша? -- Шарманку, -- возбужденно пояснил Гдлевский. -- Да это совершенно неважно! Главное рифма: "верть -- смерть". Это Знак! Несомненно! Третий! Я избран, избран! -- Погоди, погоди! -- нахмурился Дож. -- Что ты выдумываешь? Где этот шарманщик? Все бросились к окну, но переулок был пуст -- ни души. Старик растворился в сгустившейся темноте. Гэндзи, ни слова не говоря, повернулся и быстро вышел в прихожую. Все вновь обернулись к гимназисту. Розенкранц, не очень хорошо понимавший по-русски, спросил у брата: -- Was bedeutet "круть-верть"?(1) В его взгляде, обращенном на Гдлевского, читалась зависть. -- Почему он? Почему этот молокосос? -- простонал Калибан. -- Чем он лучше меня? Разве это справедливо? Дож, вы же обещали! Просперо сердито вскинул руку: -- Молчите все! Мальчик, Смерть не терпит шулерства. Ты передергиваешь! Да, здесь долго выла какая-то шарманка, но я, разумеется, не прислушивался к песне. Возможно, он и пропел слово, рифмующееся со "смертью". Но ведь в песне не одно слово, а много. Почему ты решил выхватить именно "верть"? И слово-то какое нелепое! Ты прямо, как Розенкранц с его морсом. Розенкранц залился краской. Несколько дней назад он тоже прибежал сияющий, гордый. Сказал, что он избранник Смерти, потому что ему ниспослан явный и не-------------------- (1) Что значит "круть-верть"? (нем) сомненный Знак. Рассказал, что ужинал в кухмистерской Алябьева на Петровке. Перед завершением трапезы ему "от заведения" подали графин чего-то кровавого. На вопрос "что это?" официант "с загадочной улыбкой" отвечал: "Известно что -- Mors(1)". Розенкранц выскочил из залы недоужинав и бежал всю дорогу до дома Просперо. Напоминание о морсе было встречено смехом, но Гдлевский ничуть не стушевался. -- Никакого шулерства. Ведь пятница, господа, третья подряд! Я ночь не спал, я знал, что так будет! На занятия не пошел, с раннего утра ходил по улицам, ждал Знака. Прислушивался к случайным разговорам, читал афиши, вывески. Я ничего не передергивал, я самым честным-благородным образом! На Арбате увидел вывеску "Арон Шперть. Скобяные товары". Сто раз там проходил -- никогда раньше такой лавки не замечал. Просто дыхание перехватило. Вот оно, думаю! Что за нелепая фамилия? Таких и не бывает вовсе. Шперть -- смерть, это же очевидно! Но я хотел наверняка, чтоб никаких сомнений. Если бы строчка кончалась на "Шперть" -- тогда да, а тут на "товары". Товары -- гусары, сигары, не стары, фанфары, Стожары, корсары, гитары. Все не то. Не годится, мимо. И так на душе пусто стало. Нет, думаю, никакой я не избранник, а такой же, как все. Бреду сюда, чуть не плачу. Последняя надежда на книги с полки. Вдруг поворачиваю за угол и слышу: "Хоть круть ее, хоть верть! Хоть круть ее, хоть верть! Хоть круть ее, хоть верть!" Трижды, господа, трижды в третью пятницу! Сначала попал наугад в слово "жердь", потом открыл на слове "твердь", а теперь "верть"! Чего уж вам яснее? И рифма новая, такой еще не бывало! Пускай грамматически неправильная -- это неважно! Что смотрите? -- злорадно расхохотался гимназист. -- Завидно? Я -- избранник, не вы! Я, самый молодой! Да что с того, что молодой? Я -- гений, из меня новый Лермонтов мог бы выйти. Смерть выбирает лучших, а не худших. Сначала Ло-------------------- (1) Смерть (лат.) релею, теперь меня. А на Лермонтова мне наплевать! И на белый свет, и на всех вас! Крутите свою рулетку, щекочите свои убогие нервишки. А я говорю вам "адью". Принцесса выбрала меня! Меня, не вас! Он с вызовом обвел присутствующих воспаленным взглядом и, не переставая триумфально посмеиваться, вышел вон. -- Стой! Немедленно вернись! -- крикнул вслед Просперо. Тщетно. -- По-хорошему этого Лермонтова следовало бы выдрать за уши, -- задумчиво произнес Гораций, поглаживая клинышек бородки. Калибан, весь белый от ярости, махнул сжатым кулаком: -- Наглый, самоуверенный, надутый полячишка! Как он смеет сравнивать себя с Лермонтовым! Он просто самозванец! -- Лермонтов тоже был наглый и надутый, -- заметил Сирано. -- Жалко, если мальчишка наделает глупостей. Талант и в самом деле незаурядный. Лермонтова хоть убили, а этот сам норовит в могилу залезть. Расходились подавленные, даже какие-то ярмдавленные. На душе у Коломбины было тревожно, скверно -- совсем не так, как перед заседанием, когда она медленно шла по вечерним улицам. Глупый, заносчивый мальчишка! Просперо совершенно прав. Принять смехотворные вопли хриплого бродяги за Знак Вечной Невесты! И ведь он непременно убьет себя, этот не отступится -- хотя бы из гордости. Какая будет утрата для русской литературы, которая всего несколько дней назад уже лишилась даровитейщей своей поэтессы! На бульваре Коломбина остановилась, чувствуя, что не сможет просто вернуться домой и, как ни в чем не бывало, улечься спать. Нужно остановить Гдлевского. Как угодно, любой ценой! Но как? Что она может сделать? Адрес ей был известен -- однажды, еще в самые первые дни ее членства, Гдлевский рассказывал, что его родители живут в Коломне, а он на выпускной класс перевелся в московскую гимназию и снимает комнату в номерах Кляйнфельда на Масловке. Мальчик был ужасно горд тем, что живет сам по себе, как взрослый. Ну, приедет она к нему, и что? Разве он послушает какую-то Коломбину, если уж сам Просперо не сумел его остановить? Теперь и дож ему не авторитет. Еще бы, ведь Гдлевский -- "избранник", "гений". Что же делать? И ответ нашелся, причем быстро. Среди "любовников" есть только один человек, способный уберечь полоумного поэта от безрассудного поступка. Если понадобится, то и насильно. Гэндзи! Ну конечно, вот кто всегда знает, что нужно делать. Как некстати, что он ушел и не слышал монолог гимназиста до конца! Немедленно, не теряя ни минуты, ехать к Гэндзи. Только бы тот оказался дома. Гдлевский не убьет себя до тех пор, пока не напишет прощального стихотворения, а значит, можно успеть. Адрес японского принца Коломбине был известен приблизительно. Кажется, Гэндзи говорил, что переехал из Ащеулова переулка в офицерский корпус Спасских казарм? Извозчик доставил взволнованную барышню на Спасскую-Садовую, показал на длинную постройку казенного желто-белого цвета: "Вон он, офицерский". Однако найти нужный номер оказалось непросто, потому что фамилии квартиранта она не знала. Коломбина подробно описала Гэндзи привратнику, не забыв и про заикание, и про седые виски. Сказала, что задевала куда-то визитную карточку, что память на имена просто ужасная -- адреса, мол, запоминает, а фамилии и имена-отчества никак. Дело же к вышеописанному господину исключительной срочности. Чернобородый швейцар выслушал молча и, кажется, не поверил. Осмотрел заполошную девицу с головы до ног, пожевал губами, изрек: -- Почем нам знать, может, их сиятельство за этакое гостевание нам шею намылют. Тут, барышня, казарма, посторонним не положено. "Сиятельство"! Значит, ошибки нет -- Гэндзи не обманул и квартирует именно здесь. Коломбина так обрадовалась, что даже не обиделась на оскорбительный намек. Пускай чернобородый думает, что она какая-нибудь настырная обожательница или дамочка полусвета -- какая разница! Урок обращения с дворницко-швейцарским племенем, некогда преподанный принцем Гэндзи, был усвоен хорошо. -- Не намылит, -- уверенно сказала Коломбина. -- Еще и наградит. А пока вот, держите-ка. И сунула служителю рубль. Кербер сразу рычать перестал, завилял хвостом. Спрятав бумажку в картуз, сообщил: -- К их сиятельству какие только не ходют. Даже хитрованцы разбойного виду -- не чета вашей милости. Их сиятельство проживают в квартере ихнего товарища, подполковника Смольянинова. Временным манером. Его высокоблагородие господин подполковник сами теперь в Китае, однако этого ихнего приятеля велено всегда запросто пускать на сколько пожелают. А звать их господин Неймлес, Эраст Петрович -- вот как. -- Эраст Петрович Неймлес? -- повторила Коломбина странное имя и не утерпела, спросила. -- А почему вы именуете его "сиятельством"? Швейцар загадочно ответил: -- У нас на настоящих господ глаз наметанный, хоть Замухрышкиным назовись. Только зря вы, барышня, приехали -- нету господина Неймлеса, не возвращались еще. Камердинер ихний, тот дома. -- Японец? -- на всякий случай уточнила Коломбина. -- Маса? -- Масаил Мицуевич, -- строго поправил служитель. -- Очень обстоятельный господин. Желаете его видеть? -- Желаю. Раз уж Эраста... э-э-э... Петровича нет. -- Извольте. Моя супруга вас проводит. Феня! Фень! Проводь барышню! -- крикнул привратник, обернувшись к открытой двери швейцарской. Ответа не было. -- Видно, вышла. А я и не приметил, -- удивился чернобородый. -- Да ништо, не заплутаете. Вдоль стеночки идите. После повернете за угол -- там ступенечки и крыльцо. Нужное крыльцо отыскалось быстро, но на стук долго не открывали. В конце концов терпение Коломбины лопнуло -- тут ведь каждая минута была на счету, и она сердито ударила по створке ладонью. Дверь оказалась незаперта. Скрипнула, подалась, и в следующий миг гостья уже была в маленькой, спартанского вида прихожей, где на вешалке рядом с военными шинелями и цивильной одеждой висели какие-то ремешки, хлысты, уздечки и прочая сбруя. -- Маса, где вы? -- позвала Коломбина. -- У меня срочное дело! Скоро ли будет господин Неймлес? Из-за двери, украшенной парижской афишей с изображением стремительных танцовщиц, донеслись шуршание и шепот. Осердившись, Коломбина решительно двинулась на звук, дернула ручку и замерла. Японец стоял в манишке и манжетах, но без брюк и помогал дородной, много выше его, особе женского пола втиснуться в ситцевую юбку. Явление нежданной посетительницы произвело эффект. Пышная особа взвизгнула и присела, прикрыв руками впечатляющий бюст, а удивительный камердинер господина Неймлеса приложил круглые ладошки к голым ляжкам и церемонно поклонился. -- Какое деро, Коромбина-сан? -- спросил он, разогнувшись. -- Сротьное-сротьное ири просто сротьное? -- Срочное-срочное, -- ответила она. На неодетую толстуху и безволосые ноги японца старалась не смотреть, хотя сейчас было не до условностей. -- Нужно немедленно ехать и спасать человека, иначе произойдет непоправимое. Где ваш хозяин? Маса насупил редкие бровки, ненадолго задумался и решительно объявил: -- Гаспадзин нету. И терефон не звонир. Теровека спасать буду я. -- Он поклонился своей пассии, все еще не вышедшей из оцепенения, и подтолкнул ее к выходу. -- Отень вам брагодарен, Феня-сан. Прошу рюбить и зяровать. Феня (очевидно, та самая, которую не мог дозваться привратник) подхватила башмаки, кофту, чулки и выскочила за дверь, Коломбина же отвернулась, чтобы азиат мог спокойно завершить свой туалет. Минуту спустя они уже спешили к воротам, причем Маса так ходко перебирал своими короткими ножками, что спутница за ним едва поспевала. Долго ехали на извозчике, потом никак не могли отыскать в темноте номера Кляйнфельда, наконец нашли: трехэтажный серый дом напротив Петровского парка. Гдлевский, как и положено поэту, снимал комнатку на чердаке. Когда поднимались по лестнице (японец впереди, Коломбина следом), она все повторяла: "Только бы успеть, только бы успеть". Дверь оказалась заперта. На стук не открыли. -- Спуститься за дворником? -- спросила Коломбина дрожащим голосом. Маса ответил: -- Не нада. Тють-тють в сторонку, Коромбина-сан. Она отступила. Японец, издав своеобразный утробный звук, подпрыгнул, с ужасающей силой ударил ногой в створку, и дверь с грохотом слетела с петель. Столкнувшись плечами в узком коридорчике, ринулись в комнату. Первое, что Коломбина заметила в сумраке -- прямоугольник распахнутого окна. И еще ударил в нос острый, странно знакомый запах. Так пахло в мясном ряду, когда она в детстве с кухаркой Фросей ходила на базар, -- покупать требуху и кишки для домашней колбасы. -- Да, нада быро отень сротьно, совсем сротьно, -- вздохнул Маса и чиркнул спичкой, зажигая керосиновую лампу. Коломбина закричала. Поэт лежал ничком, упав лицом в большую поблескивающую лужу. Был виден светло-русый затылок, весь мокрый от крови, бессильно раскинутые руки. Опоздали! Как же он торопился -- вот первое, что подумала Коломбина. Содрогнувшись, отвернулась. На столе, возле лампы, лежал листок. Подошла на негнущихся ногах. Прочла ровные, без единой помарки строчки: Внезапно качнулись гардины -- Сквозь сон зашептала парча, На старом бюро без причины Взяла и погасла свеча. Какие-то струны задело Перстами грозовых теней. Неужто Она разглядела Мерцанье лампады моей? Ужель наконец-то стихает Болезненных грез круговерть И жизнь, как свечу, задувает Дыханием девственным Смерть? Не та, о которой мы пишем, Едва научась рифмовать, -- Иная, которою дышим, Когда уже нечем дышать! -- Господи, -- простонала она. -- Ну куда же он так спешил? -- Паскарей уйти, пока не заметири, -- откликнулся Маса, зачем-то уткнувшись носом в подоконник, а потом и вовсе высунулся наружу. -- Сдерар деро и порез обратно. -- Кто полез? -- всхлипнула Коломбина. -- Куда полез? О чем вы? Японец ответил неожиданное: -- Убийца. Врез по позярной рестнице, проромир тереп и вырез обратно. -- Какой убийца? Гдлевский сам наложил на себя руки! Ах, ну да, вы ведь ничего не знаете! -- Сам? -- Маса поднял с пола обрезок железной трубы. -- Вот так? -- Он снял котелок и изобразил, будто бьет себя сзади по затылку. -- Так, Коромбина-сан, отень трудно. Нет, мородой теровек сидер у стора. Кто-то зарез в окно. Мородой теровек перепугарся, побезяр к двери. Убийца догнар и стукнур зерезкой по макуське. Он присел на корточки над телом, поковырял пальцем в кровавой каше. Коломбина схватилась за край стола, потому что комната вдруг поплыла у ней перед глазами. -- Терепуська вдре-без-ги, -- с видимым удовольствием выговорил японец звучное слово. -- Отень, отень сирьный убийца. Таких маро. Это хоросе. Гаспадизну будзет регче найти. Коломбина все не могла прийти в себя от нового потрясения. Так Гдлевский не покончил с собой? Его убили? Но кто? Ради чего? Бред, морок! -- Надо послать за полицией, -- пробормотала она. Хотелось только одного -- поскорей выбраться из этой жуткой комнаты с ее запахом свежей убоины. -- Я сама. Я спущусь к дворнику! Маса покачал головой. -- Нет, Коромбина-сан. Снатяра гаспадзин. Пусчь смотрит. Порицию потом. Зьдите тут. Я иду искачь терефон. Он отсутствовал минут двадцать, и это были худшие двадцать минут в жизни Коломбины. Именно об этом она думала, стоя у окна и глядя на огоньки, что светились за черной массой Петровского парка. Обернуться боялась. Когда сзади послышался легкий шорох, она зажмурилась и втянула голову в плечи. Представилось, как с пола поднимается мертвый Гдлевский, поворачивает свою расколотую голову и движется к окну, растопырив руки. Нет ничего хуже, чем стоять к неведомой опасности спиной. Взвизгнув, Коломбина развернулась. Зря. Лучше было бы этого не делать. Гдлевский с пола не поднялся, лежал все так же, ничком, но его волосы непонятным образом шевелились. Присмотревшись, Коломбина увидела, как в ране копошатся, принюхиваясь, две мыши. Подавившись криком, она ринулась к двери, вылетела на лестницу и столкнулась с поднимающимся Масой. -- Звонир из нотьной аптеки, -- доложил он. -- Гаспадзин дома. Сейтяс приедет. Отень вам брагодарен, Коромбина-сан. Вам мозьно ехачь домой. Я дорзен бычь тут и не могу проводзичь вас до извосика. Мне нет проссения. -- И японец виновато поклонился. Господи, как же она бежала от проклятых номеров Кляйнфельда! До самой Триумфальной -- только там встретился ночной извозчик. Немного отдышавшись и собравшись с мыслями, вдумалась в смысл случившегося. Смысл получался простым, ясным, страшным. Раз Гдлевский не покончил с собой, а убит (Маса неопровержимо это доказал), то совершить это могло лишь одно существо -- если, конечно, возможно назвать эту силу существом. Никто не влезал в чердачное окно по пожарной лестнице. Туда вошел не некто, а Нечто. Вот и объяснение удара чудовищной, нечеловеческой мощи. -- Смерть живая, -- повторяла Коломбина, глядя широко раскрытыми глазами в сутулую спину извозчика. Существо, имя которому Смерть, может разгуливать по городу, заглядывать в окна, бить наотмашь. Может любить и ненавидеть, может чувствовать себя оскорбленным. В чем заключалось оскорбление, нанесенное Смерти Гдлевским, понятно. Высокомерный мальчишка объявил себя ее избранником, не имея на то никаких прав и произвольно выдумав Знаки, которых на самом деле не было. Он, действительно, самозванец, и за это его постигла участь всех самозванцев. Величие случившегося повергало в трепет. Коломбина безропотно дала вымогателю-извозчику целых два рубля, хотя красная цена за поездку была семьдесят пять копеек. Как поднялась к себе на пятый этаж -- не помнила. Когда снимала свой траурный лиловый фартук, из кармана выпал квадратик плотной белой бумаги. Рассеянно подняла, прочла слово, начертанное красивыми готическими буквами: Liebste(1). -------------------- (1) Самая любимая (нем) Сначала улыбнулась, вообразив, что это застенчивый Розенкранц наконец отважился на решительные действия. Потом вспомнила: за весь вечер немчик ни разу к ней не приблизился, а стало быть, никак не мог подсунуть записку. Кто же это написал? И почему по-немецки? В немецком языке Смерть мужского рода -- Der Tod. -- Вот и мой черед настал, -- сказала Коломбина своему отражению в зеркале. Губы у отражения улыбались, глаза испуганно таращились. Коломбина открыла дневник и попыталась описать свои чувства. Вывела подрагивающей рукой: "Неужели я избрана! Как весело и как страшно!" III. Из папки "Агентурные донесения" Его высокоблагородию подполковнику Бесикову (В собственные руки) Милостивый государь Виссарион Виссарионович! Признатьс

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования