Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Булычев Кир. Любимец (Спонсоры) -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  -
пытства и крутил головой, надеясь увидеть столь удивившую меня карлицу, но ее не было - может быть, ее убили? - Вдоль стены, вдоль стены! - закричал сержант милиции. - В один ряд! В один ряд выстроиться было трудно, но милиционеров это не волновало. Пинками и тычками они начали разгонять нас вдоль стены. Испуганные, потные, вонючие подонки дрожали от страха. Я не дрожал, хоть мне тоже было страшно. Но я жал, что в крайнем случае признаюсь, что я не паршивый бродяга, а настоящий любимец из хорошей семьи. Высокий, широкоплечий милиционер, пилотка надвинута на нос, начал осмотр с крайнего бродяги - поднял его голову за подбородок, нажал на углы рта, чтобы рот раскрылся, посмотрел на зубы. - Закрой! - сказал он. - Гниль вонючая! Он перешел к следующему, старичку в красном колпаке. Возле него он даже не стал задерживаться, ткнул его палкой в грудь, и сделал шаг дальше... У меня разболелась голова, и я не задумывался, кого разыскивает помощник. Он миновал таким образом пятерых или шестерых бродяг и приблизился ко мне, как от дверей раздался крик: - Эй! Нашел! Милиционеры втащили отчаянно сопротивлявшегося одноглазого бродягу, совсем голого, если не считать моего драгоценного ошейника. Так вот он, мой грабитель! Я рванулся к нему, чтобы отобрать подло похищенную вещь, но меня опередил милиционер, который проверял пленников. Он обернулся к пришедшим, сделал два шага к одноглазому и залаял. Честное слово, музыка его речи больше всего напоминала собачий лай. - Этот гаденыш обокрал своих хозяев, совершил подлый поступок и думал, что сможет избежать справедливой кары! Одноглазый, видно, догадался, что причиной немилости милиционера стал отнятый у меня ошейник. Он вцепился в ошейник, стараясь его сорвать, он хрипел: - Это не я... это не мой! - Это мой! - мысленно кричал я, но, к счастью, лишь мысленно. Неуловимым ловким движением милиционер поднял пистолет, и голубой луч провел угольно черную полосу по груди бродяги. Тот свалился грудой мяса и костей на пол. Никто и звука не издал. По знаку сержанта кто-то подошел к мертвому бродяге, носком сапога откинул его голову и брезгливо отстегнул мой ошейник. Передал его сержанту. - Вот так, - сказал тот, - будет с каждым, кто посмеет нарушить доверие, которое оказывают ему наши спонсоры. После этого он обернулся к нам, и я впервые смог разглядеть его лицо, как будто до того оно излучало какой-то смертоносный свет, мешавший увидеть его черты. Это было обыкновенное лицо, я бы даже не сказал, что мужественное - у него был убегающий скошенный подбородок, крупный нос и пухлые, в красных жилках, щеки. Лицо как лицо. Может, лишь усы, необычные, с подусниками, уходящие вниз к углам скул, отличали его от подчиненных. - А вас, рванье, мы отвезем потрудиться, - пролаял он, - хватит бездельничать. В толпе пленников поднялся вой. Отдельные вопли вырывались наружу и складывались в слова, мольбу, стенания... Старичок в красном колпаке неожиданно кинулся к двери. Он даже успел ее достичь, но в дверях его настиг луч пистолета. Продолжая бежать, старичок исчез внизу. - Еще есть желающие? - спросил сержант. Никто, конечно же, не ответил. Тогда сержант жестом приказал убрать тело одноглазого, погибшего, как я уже понял, только потому, что его приняли за меня. Затем нам всем приказано было сесть на пол, сбившись в толпу. Мне казалось, что я потеряю сознание от зловония, но понимал, что теперь мне не остается ничего иного, как терпеть и ничем не выделяться из толпы. В конце концов это кончится, и я смоюсь! Закрыли люк. Вертолет плавно и быстро поднялся вверх. В кабине было тихо - шум мотора сюда почти не проникал. Мне очень хотелось подняться и посмотреть на землю сверху, но я не решился. - Сиди, сиди, - прошептал курносый бродяга, сидевший рядом со мной, - видно, уловил мое желание встать. - Сам погибнешь и других подведешь, щенок. - Я тебе не щенок! Курносый отклонился, увидев то, что я увидеть опоздал, - конец тонкого бича пронесся через вертолет и оставил на моем плече сразу вздувшийся красный след. - За что? - крикнул я. Милиционер засмеялся и вновь занес бич. Я спрятал голову в колени. Рядом кто-то засмеялся. Тупость этих бродяг была сверхъестественной. Им были смешны даже мучения соседа. Путешествие заняло немного времени. Очень болело плечо, словно конец бича был пропитан ядом. Все пленники молчали, я тоже молчал, у меня было тупое состояние. Меня можно было бить, а мне все равно. Да и не хотелось мне глядеть на морды бродяг. Конечно, я мог подняться и сказать, что произошла ошибка. Но человека убили только за то, что он был в моем ошейнике. А если бы у меня не отобрали ошейник? Тогда бы мой труп валялся на свалке! Неужели ничего нельзя поделать? Я убежден, что наблюдаю произвол милиционеров, которых раньше считал верными друзьями порядка. А что, если это не произвол, если существует где-то указ, по которому любимец, обманувший надежды спонсоров, подлежит уничтожению? И не у кого спросить, некому признаться, не на кого опереться. Если бы я знал раньше, клянусь великим спонсором, я бы никогда не убежал. Да отрежьте мне хоть обе руки и ноги, только оставьте меня возле миски со вкусной пищей, у мирно журчащего телевизора, на моей мягкой подстилке! О, где ты, моя хозяйка? Я не желаю быть отщепенцем! Я чувствовал, как горячие слезы текут по моим исцарапанным щекам, я старался плакать так, чтобы не привлекать к себе внимания... впрочем, никому до меня и не было дела. Из глубокой задумчивости меня вывел чувствительный толчок в бок. - Что еще? - спросил я. - Ты парень хороший, - сказала худющая беззубая женщина непонятного возраста, грязная настолько, что нельзя было понять, одета она или нет. Голос у нее был хриплый, надтреснутый, почти неразличимый. - Ты парень красивый, - повторила она и подмигнула мне. Нельзя сказать, что ее слова и действия меня обрадовали. Даже в такой отчаянный момент я бы предпочел быть рядом с обыкновенным чистым любимцем. Но я даже отодвинуться не мог. - Сейчас нас разбирать будут, понял? - Как так разбирать? - Сопляк ты недорезанный, - беззлобно сказала женщина. - Им облавы по помойкам да по лесам зачем нужны? Трудяг у них дефицит. Некому помирать на каторге. Если будешь себя умно вести, останешься живой и попадешь на легкое вкалывание, может, протянешь годик-два, а там и в бега уйдешь. - Как умно себя вести? - Если они решат, что ты сильный, - попадешь на урановые рудники. Или на уголь - это конец в две недели. - А как я покажу, что я не сильный? Хоть эту женщину я и видел впервые в жизни, я доверял ее словам. Может быть, потому, что иного выхода у меня не было. - Хромай, ногу волочи, горбаться, мордой дергай - ну что, не придумаешь, что ли? - А если не рудники? - Тогда, может, в уборщики или канализацию, а то и на склад, или самое лучшее - на кондитерскую! - Это лучше! - Я подумал, что мне предлагают унизительный труд. Ни один любимец не станет убирать комнаты или чистить нужники - лучше смерть! Возможно, на моем лице отразилось негодование, и женщина беззубо улыбнулась. - Откуда ты такой взялся, любимец беглый, что ли? У меня хватило сообразительности отрицательно покачать головой. - Живи как хочешь, - сказала женщина, - мало ли народа по миру бродит. Бродит... это слово не могло относиться ко мне. Я не брожу - я домашний! Вертолет опустился, нас из него выгнали на огороженное колючей проволокой поле, где мы и просидели до утра. Просидели - неточное слово. Я, например, пропрыгал все это время, стараясь согреться и мучаясь от жестокого холода. Если бы я был иначе воспитан, я бы отнял тряпку у кого-нибудь из старых людей - так, я видел, делали молодые и наглые. Несколько человек сбились в кучу и грели друг дружку - в той группе сидела и женщина, учившая меня изображать из себя инвалида. Она позвала меня, и я сел с ней рядом - мне стало немного теплее. - У меня один знакомый был, - рассказывала она мне, как старому приятелю, - мы с ним в Москве жили. Ты в Москве был? - Нет, - сказал я. Ветерок, который днем был прохладным, сейчас обжигал холодом. - Ну хоть слышал? - Слышал, - сказал я. - По телеку иногда показывали. - А ты где телек видел? - спросила женщина с подозрением. - Нам ведь не положено. За моей спиной сидел невидимый мне человек, по голосу старый, ему было теплее - его со всех сторон окружали люди. И он сказал: - А ты не приставай, Ирка, он же беглый любимец. - Нет, - сказала Ирка, - я спрашивала. - Любимец он, любимец, у него же ошейник был. Кривой у него ошейник в вонючке отобрал, помнишь? - Я не видела, я спала. - А я видел, госпожа Маркиза хотела его попугать, а тут милиционеры накинулись. Мои соседи разговаривали так, словно меня не было рядом. Мне было обидно, но я молчал. Если молчишь, то на тебя не так сердятся. Если оправдываешься, то тебя обязательно выпорют, это первый закон домашнего любимца. - А чего он тогда молчал? - спросила женщина. - Ведь из-за него Кривого убили, а нас всех забрали. - Правильно сделал, что молчал, - сказал голос. - Кто просил Кривого ошейник у него отбирать? Каждый жить хочет, только жить надо, чтобы других не обижать. Кривой обидел, и нет Кривого - это закон. Женщина ничего не ответила. А кто-то третий, из нашей же кучки, сказал: - Тебе хорошо, Рак. Ты в Бога веришь. - Я и вам не мешаю, - сказал старик, которого назвали Раком. Потом я задремал, хоть груди и ногам было холодно, зато сзади и сбоку меня грели другие люди, и было сносно. Проснулся я потому, что стало еще холодней. Мы сбились в такую тесную кучу, что мои конечности затекли, и я не знал, где мои ноги, а где чужие. В загоне, который был нашей тюрьмой, по земле стлался холодный туман, и люди, вошедшие туда, казались безногими. Они медленно плыли в нашу сторону, и моему воображению, одурманенному холодом и стремительными событиями последних суток, казалось, что вокруг меня происходит черно-белый или, вернее, серо-белый телевизионный танец. - Вставать, вставать, вставать! - кричал толстый темнолицый милиционер в каске-раковине, надвинутой так низко, что она оттопыривала уши и закрывала лоб. - Стройся по одному! Мне показалось, что сейчас все мы возмутимся, потому что обращение с нами было бесчеловечным, так не обращаются даже с комарами. Сейчас мы потребуем еды или хотя бы возможности умыться и оправиться. Но, к своему удивлению, я увидел, как все, включая меня, покорно поднимаются на ноги и, дрожа, растирая затекшие ноги, матерясь сквозь зубы, выстраиваются в неровную линию. Я понимал, что отличаюсь от этих существ как ростом и сложением, так и гладкой светлой кожей, умными чертами лица и чистотой тела. Но я уже понимал, что не всеми советами подонков следует пренебрегать. Что-то говорило мне, что беззубая женщина дала разумный совет, так что, встав в ряд, я тут же согнулся и начал дрожать, тем более что сделать это легко, если у тебя онемели ноги и ты промерз до мозга костей. Наступила пауза, кого-то ждали. Но если один из нас пытался заговорить, сразу следовал окрик. Какой-то бродяга, не удержавшись, помочился прямо в строю. Милиционеры увидели, стали смеяться, потом пинками выгнали его из строя и стали бить дубинками. Ему стало больно, он подпрыгивал, а милиционеры требовали в неприличной форме, чтобы он продолжал мочиться и, что самое удивительное, многие в строю начали смеяться, даже хохотать вместе с ними. Но тут от входа в изгородь послышались крики. Незаметно подъехало несколько машин. Из них вышли люди и приблизились к нам. Раньше я думал, что всем людям, кроме милиции, запрещено одеваться, потому что одежда - это прерогатива разумных спонсоров, а мы, неразвитые, еще не доросли до одежды. Но люди, которые приехали в машинах, были одеты в разного вида одежду, и на ногах у них были ботинки или сапоги, как у милиционеров. Они громко разговаривали и даже смеялись - и я был так удивлен одеждой, что не смог рассмотреть лиц. Эти люди вышли на серединку вытоптанного плаца, и один из них сказал сержанту: - Ну и экземпляры! Был тот человек странного для меня вида: его борода лежала веером на синей длинной одежде, а черные с проседью волосы были пострижены и завиты. - Вечно с ними морока, - сказал сержант. - Ну чистые скоты. - Мы из них сделаем людей, - сказала толстая женщина, тоже в теплой одежде. У нее были красные щеки, будто от мороза - наверное, эта женщина много ела. Все вместе они пошли вдоль строя. Первым выступал мужчина с большой бородой. Он останавливался перед людьми, порой приказывал открыть рот, отводил веко - словно на выставке любимцев, на которую меня как-то давно брали хозяева. Первые два или три человека ему не понравились, третьего, похожего на обезьяну волосатого брюнета, он вытащил из строя и показал пальцем, где тому стоять. И в его движениях была такая уверенность, что мужчина покорно сделал шаг в сторону, а бородатый, не оглядываясь, чтобы убедиться, исполнено ли его приказание, уже следовал дальше. Так он приближался ко мне, вытащив человек десять, и я не знал, хорошо или плохо попасть к нему, и обернулся в поисках беззубой женщины, но не сразу нашел ее - она стояла человек за пять от меня. Женщина заметила мой взгляд и догадалась, что я хочу узнать. Она отрицательно покачала головой и согнулась, показывая, словно больна. Я тут же последовал ее примеру - я согнулся так, что пальцы левой руки достали до земли, сгорбился и даже скособочил лицо. - Ты всех возьмешь, Пронин, - сказала толстая женщина в меховой одежде, - нам же тоже рабсила нужна. - Лишнего не возьму, Марья Кузьминична, - сказал Пронин голосом сытого человека. Он как раз дошел до меня и внимательно посмотрел. От страха разоблачения меня шатнуло. - Ну и рожа, - сказал Пронин, скривившись от отвращения. Мне бы в тот момент возликовать, что он меня не разоблачил, но почему-то слова его, а тем более тон, которым они были произнесены, настолько возмутили меня, что я выпрямился и принял было гордую позу, но на мое счастье Пронин уже проследовал дальше. Зато мое движение не укрылось от толстой Марии Кузьминичны, и она быстро сказала: - Этот - мне. Я снова перекосился: женщина потянула меня за локоть, а один из милиционеров, желая оказать жен шине содействие, так дернул меня за руку, что я вылетел из ряда и отбежал, ковыляя, в сторону. Процедура отбора людей прошла так быстро, что я не успел опомниться, как все мы стояли тремя кучками. Наибольшая, состоявшая из молодых мужчин и здоровых людей иного возраста, была отобрана Прониным, была еще одна группа в нее попали я и беззубая женщина, мы стали собственностью женщины Марии Кузьминичны. Третья группа, состоявшая из инвалидов и стариков, осталась как бы невостребованной, но именно эти люди покинули загон раньше всех - черная машина въехала внутрь, милиционеры помогали инвалидам и старикам забираться в нее, потом сзади поднялась решетка, и последнее, что я увидел, - белые пальцы, вцепившиеся в прутья и исполосованные решетками лица. - Их куда? - спросил я беззубую женщину. Я хотел спросить о нас, о себе, но не посмел, поэтому спросил о стариках, как бы идя от противного. - Им кранты, - сказала беззубая женщина. Лицо ее, от века до подбородка прорезал узкий шрам. - Что это значит? - А это значит, что на мыло. Меня покоробил такой цинизм, но тем не менее я понимал, что судьба этих существ незавидна. Мария Кузьминична подошла к нам и оглядела наше воинство, которое радости у нее не вызвало. - И где же вас таких изготовляют, - сказала она печально. - Пользы от вас - кот наплакал. - Не годятся, не брала бы, - сказал стоявший рядом с ней наглого вида лысый, несмотря на молодость, человек. - На дармовщинку почему не взять. После некоторой паузы она сказала мне: - Можешь выпрямиться, ты уже мой. Я понял, что мой наивный обман разоблачен, но сержант и бородач стояли еще так близко, что я не посмел распрямиться. Так как я колебался, лысый помощник Марии Кузьминичны незаметно подобрался ко мне и так ударил по согнутой ноге, что я подпрыгнул от боли и, конечно же, вынужден был выпрямиться. Мария Кузьминична захохотала, уперев сильные руки в бока, а за ней стали смеяться и все остальные. К тому же я вместо того, чтобы стоять прямо, продолжал упорно сгибаться как инвалид, а Лысый К вящему удовольствию зрителей продолжал меня пихать. Тут я потерял над собой контроль и, размахнувшись, ударил Лысого по плечу. Тот отлетел метров на десять и с таким звуком шлепнулся на пыльную землю, что все, включая меня, решили, что если он не погиб, то, по крайней мере, переломал себе все руки и ноги. К счастью, Лысый остался жив и даже здоров, зато позор, пережитый из-за того, что его при всех ударил подонок со свалки, был для него непереносим, и я нажил врага. - Вот это правильно, - сказала Мария Кузьминична. - Не зря я сразу на тебя глаз положила! Только бы, думаю, Пронин его не раскусил. И, она весело рассмеялась - она была веселой женщиной. 3. ЛЮБИМЕЦ НА ФАБРИКЕ Грузовик, который вез новых работников Марии Кузьминичны, был открытым, стареньким, и на подъемах его двигатель страдал, пыхтел, отказывался трудиться. Лысый сидел в грузовике с бродягами, хотя пока никто не собирался убегать - все были голодны и замерзли. На людской лотерее, через которую, как я понял, некоторым пришлось пройти уже не раз, нам всем повезло. И работа, на которую везли, была сносная, да и директор Мария Кузьминична, по слухам, была не вредная. На ее фабрике тоже умирали от болезней, а кто не помирал, сбегали, но так, чтобы помереть от голода или чтобы тебя замучили - такого не бывало. - Ты Лысого бойся, Лысого, - предупредила беззубая женщина, которая как бы взяла надо мной опеку, и я не возражал - по крайней мере, пока она мне помогала. - Он подлый и ревнивый. - С чего ревнивый? - не понял я. - Он с мадамкой живет, а она все ищет из трудящихся себе нового друга. Он же сам трудящимся был. На свалке вырос, на помойке помирать не желает. - Ирка, заткнись! - крикнул Лысый. - Я тебя узнал, халява! Женщина понизила голос, но говорить не перестала. - Мы с тобой отлежимся, откормимся, - и в лес! - Зачем? - спросил я. - За свободой, - ответила Ирка. Она провела кончиками пальцев по тыльной стороне моей руки и добавила: - Нежненький... любимец. - Я обыкновенный. Грузовик трясло, и время от времени нам приходилось хвататься друг за друга, чтобы не упасть. - А что это за место? - спросил я, чтобы переменить тему разговора. - Место, куда нас везут? - А я тебе разве не сказала? Кондитерская фабрика. - Там конфеты делают? - Конфет я не пробовала за всю жизнь, - сказала Ирка, - и если это конфеты - то не для нас с тобой. - А для кого?

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору