Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Житинский А.Н.. Снюсь -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  -
я и к тому же такая хмельная женщина, а ты даже не пытаешься ее поцеловать! Безумец! - Уже целую! - сказал я, касаясь губами ее виска. - Ты меня вовсе не любишь, - говорила Ксюша, надув губы. - Ты меня соблазнил и скоро бросишь. Я знаю. - Да полно! - отвечал я, целуя ее волосы. - Да что ты такое говоришь! Да как ты можешь! Да как у тебя язык-то поворачивается! - Ну, скажи, скажи, как ты меня любишь! - шептала Ксения. - Ты ведь еще ни разу не говорил мне об этом. Ну, расскажи, расскажи мне, милый, о своей любви! Какая она? - Она огромная. Она необозримая. Она безбрежная. Я пытался было доб- раться до ее берегов, но ничего не вышло. - А на чем ты плыл? - Куда? - К берегам любви. - Я плыл на легкой, но прочной яхте под высоким, острым, треугольным парусом. - И ты не боялся бури? - Боялся, конечно. Немножко боялся. - А какая она еще, твоя любовь? - Она нежная. Ее нежность не с чем сравнить. Она невиданно нежная. Разве ты этого не ощущаешь? - Ощущаю. А еще? - Она страстная. О, какая она страстная! Все во мне кипит и клокочет, едва я увижу кончик твоей туфли или колечко волос на твоем затылке. - Какой кошмар! Я боюсь! Чего доброго, ты загрызешь меня в порыве страсти! - Но тебе же хочется, чтобы любовь была страстная? - Натурально, хочется! А еще? - А еще она вечная. Она навсегда. Если я умру, я буду любить тебя и после смерти. А если ты умрешь, я буду любить тебя мертвую, будто ты жи- ва. Только уж ты не помирай, пожалуйста, окажи мне такую любезность! - На то будет Божья воля. Ежели Господу захочется взять меня к себе, я не посмею противиться. Около полуночи мы вышли из дверей спального корпуса. На скамейках у крыльца еще сидели писатели. Завидя нас, они перестали разговаривать и застыли в неподвижности. Потом они зашептались за нашими спинами. Спус- тившись по дорожкам парка на улицу, мы взяли извозчика и вскоре подъеха- ли к калитке Ксюшиной дачи. Открытые окна гостиной были освещены. В од- ном из окон стоял человек. На его плечах поблескивали погоны. Лицо его время от времени освещалось огоньком папиросы. На лице явственно обозна- чались темные усы. - Явился! - жалобно вздохнула Ксения. - Теперь мне не будет покоя. Послезавтра ровно в полдень жди меня у входа на мол! Стоял у входа на мол. Как раз на том месте, где теперь стоит морской вокзал. К молу только что причалил пароход "Тирасполь". Он был не очень велик и не очень красив. У него была только одна высокая черная труба с белой полосой. На палубах толпилась публика. На верхних - почище, пона- ряднее, на нижней - попроще, погрязнее. Портовые рабочие катили по молу бочки. "Небось вино, - подумал я. - Небось из подвалов господина Леван- довского". Неподалеку от меня стояло десятка полтора извозчичьих колясок и несколько автомобилей. Они поджидали прибывших на "Тирасполе". Из-за ближайшего автомобиля появилась Ксения. Как и прежде, вся в белом. Как и прежде, в большой шляпе. Приблизилась. Я поцеловал ей руку. Отошли в сторонку, в тень, под деревья. - Думал обо мне? - Нелепый вопрос! О ком же мне еще думать, радость моя? - Женщины любят задавать нелепые вопросы, милый, и надо иметь терпе- ние на них отвечатъ. - Терпения у меня предостаточно. Спрашивай дальше. - И что же ты обо мне думал? - Я думал о загадочности твоего обаяния. Ты, разумеется, красива. Ты очень красива. Ты феноменально хороша. И еще от тебя исходит сияние сла- вы. Оно опьяняет и ослепляет. Но это не все. В тебе есть нечто непонят- ное, неуловимое, не поддающееся осмыслению. Я немножко боюсь тебя. - Ха-ха-ха! Не бойся, миленький мой, не бойся! Я сама тебя побаива- юсь. Иногда мне кажется, что ты послан мне Господом. А иногда... Ты у меня тоже чуточку таинственный. - Жду дальнейших вопросов и готов ответить на них с полнейшей откро- венностью. - Больше вопросов пока нет. Можешь и сам о чем-нибудь спросить, я разрешаю. - Ну, что Одинцов? - Одинцов ужасен. Он кидается на меня, как смертельно раненный носо- рог. Я чудом жива. Кто-то из прислуги выследил нас с тобой, и ему из- вестно о твоем ночном визите. Он сказал, что мы все трое погибнем, что участь наша уже решена. Сначала он убьет тебя, после меня, а напоследок и сам застрелится. Вчера утром он упражнялся в стрельбе - продырявил в трех местах мою любимую картину. Как бы и впрямь не выкинул какую-нибудь штуку. Кажется, нам будет полезно на время расстаться. Через неделю я уезжаю на гастроли по городам Поволжья: Астрахань, Царицын, Самара, Ниж- ний. Натурально, буду писать тебе отовсюду. А ты не пиши мне попусту - твоим письмам за мной не угнаться. В конце августа вернусь в Питер и сразу же буду тебе телефонировать. Я погрустнел и умолк. Гастроли ей нужнее, чем я. Не увижу ее два ме- сяца! - Не печалься, милый! - Ксюша положила руку мне на грудь. - Так будет лучше. У Одинцова есть серьезные основания для того, чтобы тебя убить. И суд его оправдает: он совершит преступление, побуждаемый жгучей рев- ностью. Но он может убить тебя и вовсе безнаказанно - на дуэли. - Ну, положим, на дуэли я и сам его застрелю. - Не храбрись, милый. Одинцов военный и стреляет лучше тебя. Его рука не дрогнет, и он с наслаждением отправит тебя на тот свет. Я этого не перенесу. Пожалей меня ради Христа и пречистой Богородицы! После завтрака дежурная по спальному корпусу вручает мне конверт без марки и без адреса. На нем энергично, по-мужски написана лишь моя фами- лия в дательном падеже. В конце вместо точки стоит небольшая клякса. Пи- савший был явно неспокоен. Писавший несомненно нервничал. Вскрываю кон- верт, читаю: "Милостивый государь! Известные Вам обстоятельства оскорбляют меня как мужа, как дворянина и как русского офицера. Возникшую коллизию может разрешить только дуэль. Завтра, двадцатого июня, ровно в пять утра я буду ждать Вас с Вашим секундантом на Рыночной площади, откуда мы направимся к месту поединка. Мои дуэльные пистолеты к Вашим услугам. Подполковник Гвардии Е. И. В. А. Г. Одинцов". Ну вот, допрыгался. Не все коту масленица. Любишь кататься, люби и саночки возить. Как веревочка ни вейся... Умница А. Будто в воду глядел. Какое это красивое, легкое, певучее слово - дуэль! Его хочется произ- носить нараспев: дуэ-э-эль! В нем есть что-то манящее, призывное, неот- разимо обольстительное и несказанно поэтичное. Буква "э" придает ему аристократическую утонченность. Его хочется рифмовать со словами "сви- рель" и "колыбель", которые столь же музыкальны. А сколько реминисценций оно вызывает! И какая бездна романтики в нем заключена! Для поэта так естественно быть убитым на дуэли! Для поэта прямо-таки почетно погибнуть на дуэли! Стало быть, он не бездарь, если кому-то хочется всадить ему пулю в живот. Значит, он чего-то добился, если кому-то не терпится про- дырявить ему голову. Ксения, конечно, будет рыдать и долго-долго станет носить траур. А после она будет говорить: "Из-за меня он стрелялся и был убит наповал. Я любила его безумно". Или: "Я сделала все, чтобы дуэль не состоялась. Но он был горд и упрям, а судьба была жестока". Или: "Я зна- ла, что это должно случиться, и это случилось. О, как он любил меня! " Но где же мне взять секунданта? Как назло, в Ялте и на всем побережье сейчас ни одного знакомого. Да и в Доме отдыха я ни с кем не успел сдру- житься. Разве что Евграф Петрович? Но он испугается, но он, конечно, от- кажется наотрез. Дело-то щекотливое. Если кто-нибудь будет серьезно ра- нен, придется воспользоваться услугами больницы. А рана-то окажется пу- левой - тут же сообщат в милицию. Но другой кандидатуры попросту нет. В столовой за моим столом кроме меня сидят еще двое. Один из сотра- пезников отнюдь не литератор. Кто он, не разберешь. Мрачен, молчалив. Ест быстро, жадно, будто долго голодал и все никак не может насытиться. Все съев, тут же встает и уходит, буркнув: "Приятного аппетита!" Второй - Евграф Петрович. С ним мы потихоньку познакомились. Евграфу Петровичу за семьдесят, но выглядит он молодцом - не страдает ожирением, не сутулится, не втягивает голову в плечи, не волочит ноги. К тому же он не плешив, хотя две глубокие залысины несколько уменьшили его волосяной покров, возымевший от легкой седины благородный платиновый от- тенок. Даже мешки под глазами у него невелики и кажутся не столько следствием старости, сколько печатью весьма распространенного, но не смертельно опасного недуга почек. Словом, больше шестидесяти двух ему не дашь. Когда он хмурится, когда он чем-то озабочен, можно предположить, что ему шестьдесят четыре. Но не шестьдесят пять - упаси бог! Голос у него негромкий, мягкий, довольно высокий, но скорее баритон, нежели те- нор. Любит Евграф Петрович употреблять давно уже вышедшие из употребле- ния словечки. Говорит "дабы" вместо "чтобы", "понеже" вместо "поэтому", "зело" вместо "очень", "тем паче" вместо "тем более". И, надо сказать, это не выглядит у него пошловатым кокетством, этакой ставшей ныне модной игрой в старину. Обликом и повадками своими Евграф Петрович напоминает скромного, небогатого помещика конца прошлого века из какой-нибудь там Воронежской губернии или скромного же провинциального актера, допустим, из того же Воронежа. Из двух-трех бесед, которые были у нас с ним за столом, я успел по- нять, что он недурно знает как старую, так и новую отечественную прозу, стихов не любит, а зарубежной литературой не интересуется вовсе. Некото- рая узость литературных интересов Евграфа Петровича, а также полнейшее его равнодушие к массандровским винам ограничивают возможности нашего общения. Встречаемся мы только в столовой. Он меня к себе не приглашает, я его к себе - тоже. Однако несомненная порядочность и несомненная ин- теллигентность его мне симпатичны. После ужина мы с Евграфом Петровичем медленно спускаемся по лестнице в парк. - Не хотите ли посидеть? - предлагаю я. - Здесь есть одно тихое, уют- ное место. - Извольте! - с готовностью соглашается Евграф Петрович, и вскоре мы уже сидим на удобной скамейке в зарослях каких-то экзотических кустов. Поговорив для виду минут десять о только что прочитанном мною новом романе популярного прозаика, я хватаю быка за рога. - У меня к вам большая просьба, Евграф Петрович. Только, ради бога, не пугайтесь! Видите ли, в Ялте, кроме вас, у меня нет знакомых, а завт- ра утром мне предстоит дуэль, мне придется стреляться, и... нужен секун- дант. Евграф Петрович откидывается на спинку скамьи и смотрит на меня при- открыв рот. - Дуэль? Вы шутите! Какие же теперь дуэли? Не понимаю. Ничего не по- нимаю! Решительно ничего не понимаю! Зело странно! - Да что же тут понимать-то, милейший Евграф Петрович! Самая обыкно- венная, самая заурядная дуэль. На пистолетах. С пятнадцати шагов. Помни- те: "Евгений Онегин", "Княжна Мери", "Отцы и дети", "Война и мир", "Бе- сы", "Поединок". Вся русская литература - сплошные дуэли, беспрестанная пальба. - Но ведь это же противозаконно! Пользоваться огнестрельным оружием гражданским лицам запрещено! Да нас же посадят! Да вы с ума сошли! Да это же черт знает что такое! - Успокойтесь, успокойтесь, дорогой Евграф Петрович! - говорю я и бе- ру старика за руку. - Нам с вами сейчас необходимо хладнокровие. Я и сам, признаться, волнуюсь. Ведь завтра утром меня, быть может, не ста- нет, и мне осталось жить меньше суток. Но положение безвыходное, совер- шенно безвыходное. Тут затронута честь прекрасной, удивительной, ослепи- тельной женщины. О, если бы вы ее видели! Впрочем, вы, наверное, ее действительно видели на старых фотографиях. - Какая женщина? Какие фотографии? Или вы и на самом деле помешались, или это я умом тронулся, или оба мы с вами рехнулись! - не унимается Евграф Петрович. - История очень загадочная, - продолжаю я. - Очень запутанная, очень мудреная история. Я не могу вам всего объяснить, потому что и сам почти ничего не понимаю. Но, умоляю вас, войдите в мое положение! Уверен, что все обойдется, что никто не будет убит или серьезно ранен. Вас это нис- колько не обременит. Вы просто будете при этом присутствовать. Не могу же я остаться без секунданта! Понимаете, положен секундант! Необходим секундант! Нет, право же, опасения ваши напрасны. Все останется в тайне, все будет шито-крыто. Место уединенное. Никто ничего не увидит и не ус- лышит, никто ничего не узнает, никто ни о чем не догадается, никто нико- му ничего не расскажет! Клянусь вам! И разве не любопытно хоть раз в жизни принять участие в настоящей дуэли? И разве не заманчиво увидеть то, о чем вы читали у наших класиков? Это же так романтично: вы подхва- тываете меня на руки, вы прижимаете окровавленный платок к моей груди, вы слышите мои последние предсмертные слова, вы закрываете мне глаза... Ах, да что я! Крови не будет! Мы выстрелим в воздух и разойдемся. Быть может, после мы даже пожмем друг другу руки. Не будет удивительно, если после мы даже обнимем друг друга. Мой противник отнюдь не кровожаден, но он щепетилен, самолюбив, мнителен и, пожалуй, слишком неукоснительно чтит кодекс мужской чести. Если я первым выстрелю в воздух, он непремен- но сделает то же самое и будет вполне удовлетворен. Но ритуал должен быть выполнен, но выстрелы должны прозвучать во что бы то ни стало. Ко- роче говоря, дражайший Евграф Петрович, мы с вами встретимся завтра ут- ром без четверти пять здесь же, на этой скамейке. Я приду чуть раньше, чтобы никто не увидел нас выходящими вместе из спального корпуса. Неко- торая конспирация не помешает. - Нет, погодите, погодите! - пытается еще сопротивляться Евграф Пет- рович. - Да полно! - говорю я. - Что вы так растревожились? Не стоит прини- мать все это всерьез. Нам предстоит всего лишь приятная утренняя прогул- ка. Мы успеем вернуться к завтраку. Мы даже успеем забежать на пляж и искупаться. Захватите с собой полотенце. Я тоже захвачу. Успокаивая Евграфа Петровича, я и сам успокаиваюсь. Легкое, беспеч- ное, даже веселое настроение завладевает мною. С десяти до половины две- надцатого я сижу в холле перед телевизором. Показывают какую-то смешную чепуху. От души смеюсь, позабыв все на свете. Выйдя на крыльцо, гляжу на небо. Оно, как всегда, полно звезд. - Попрощаемся, звезды! - говорю я вслух. - Не исключено, что мы ви- димся в последний раз! Не забывайте меня! Я вас любил! Я вас воспевал! Я ценил вашу красоту, вашу загадочность и ваше постоянство! И вдруг страх, поистине панический, необоримый, тяжкий страх навали- вается на меня. Добравшись до своей комнаты, вытаскиваю из тумбочки едва начатую бутылку мадеры, наливаю целый стакан и выпиваю его залпом. Спох- ватываюсь: перед дуэлью нельзя пить, ни в коем случае нельзя пить! Рука будет дрожать. Спрятав бутылку в тумбочку, я говорю себе: "Что за исте- рика? Возьми себя в руки! Немедленно возьми себя в руки! Все будет о'кей, все будет чин чинарем! И вообще - все у тебя великолепно. До сих пор жил ты скучновато, пресновато, тускловато, жил, честно-то говоря, почти как обыватель. А теперь ты живешь как настоящий поэт. Какие прик- лючения! Какие волнения! Какие опасности! Какая женщина! Какая любовь! И если завтра утречком этот бравый вояка метким выстрелом уложит тебя на месте, смерть твоя будет не из худших". Что делают в ночь перед дуэлью? Маются. Мучаются неизвестностью. Со- жалеют о без толку прожитых годах. Вспоминают о совершенных ошибках. Раскаиваются в неблаговидных поступках. Прощают незаслуженные обиды. С нежностью думают о возлюбленной. Жгут кое-какие бумаги, уничтожают кое-какие рукописи. Часами ходят из угла в угол по комнате или валяются одетыми на постели, глядя в потолок. Пишут завещание (если есть, что за- вещать). Пишут последние письма (если есть, кому писать). Поэты пишут последние, предсмертные, стихи. Походив из угла в угол, я усаживаюсь за стол и пишу краткое завеща- ние: "С моими рукописями и с моими картинами поступайте как знаете. С моим телом - тоже". Потом пишу записку матери: "Мамочка, прости меня! Я получился у тебя какой-то нескладный. И умер я как-то не так. Не плачь, не убивайся и жи- ви долго". После я пишу Насте: "Прощай, Настасья! Я не виноват. Это было сильнее меня. Это было сильнее всего на свете. Я не знаю, что это было". Еще немного пошагав по комнате, я пишу письмо Ксении. Написав, я его разрываю. Оно мне не нравится. Оно кажется мне слишком сентиментальным. Вместо письма я сочиняю маленькое, шутливое, но вместе с тем и печальное стихотвореньице. Мол, только что встретились, а уж пора расставаться. Мол, так обидно, прямо до слез. Мол, плохо, конечно, но было бы хуже, если бы мы и вовсе не встретились. Чего уж тут сокрушаться. Так вышло. Еще в ночь перед дуэлью думают о тайне смерти, недоумевают, ужасают- ся, задают себе нелепые вопросы и предаются банальнейшим размышлениям. Например: "Вот, сейчас я мыслю, чувствую, что-то вспоминаю, пытаюсь представить себе завтрашнее утро, гляжу на растревожившее меня звездное небо, на черные обелиски кипарисов, слушаю, как кошки возятся в кустах под окном, как звенят цикады, как хихикает парочка где-то за деревьями, ощущаю запах олеандров, сосновой хвои и мокрой, только что политой тра- вы, - вот, сейчас я есть, а утром я исчезну, выпаду из бытия, оторвусь от него, как сухая шишка отрывается от ветки кедра и падает куда-то вниз, вниз, вниз (а кажется, отчего бы ей еще не повисеть?), и вместе со мною исчезнет мир, который простирался вокруг меня, который меня восхи- щал, пугал и развлекал, который вмещал меня в себя и сам же в меня вме- щался. В общем-то, все останется: и звезды, и кипарисы, и кошки, и па- рочки. Все, все останется. Но это будут уже другие звезды, другие кипа- рисы, другие кошки и парочки. Это будет совсем другой, неведомый мир. Это будет мир без меня. Непостижимо!" "Мне бы не заснуть! - думаю я с беспокойством. Будильника нет, и я могу проспать. Вот будет конфуз!" "Он проспал дуэль! Хорош гусь!" "Да нет, он просто трус! Он притворился, что проспал!" "Ах, полно! У него не было будильника, и он не проснулся вовремя!" "Э, бросьте! Разве можно уснуть перед дуэлью?" А что подумает Ксения, когда узнает, что я позорно не явился на пое- динок? Сижу за столом. На столе предо мною лампа. Вокруг нее кружится ночная бабочка. Три часа ночи. Мне уже не страшно. Мне уже надоело думать о смерти. Ксения небось сладко спит. Волосы разбросаны по подушке, лежат под щекой, опутывают голое плечо. Вот она вздохнула во сне, повернулась на другой бок, подложила ладонь под щеку и чмокнула губами. Она спокойно спит и ничего не знает, и ни о чем не догадывается, и дурные пред- чувствия ее не тревожат, и сон ей снится легкий, светлый. Утром ей ска- жут. Она закричит. Что она будет кричать? Что кричат женщины в подобных случаях? "Нет! Не верю! Это ложь! Не верю!" Она бросится на Одинцова. Она будет кусаться и царапаться. Она упадет без чувств. Бедная Ксюша! По-прежнему сижу за столом, подперев голову руками. В дверь тихонько стучат. "Кто это, - думаю, - кого это несет в три часа ночи?" - Да, да! Входите! - говорю. Дверь открывается. На пороге Ксения. Она в чем-то черном. Глаза у нее испуганные. Она кидается мне на грудь, она обнимает меня, она плачет. - Ничего нельзя поделать, - говорю я, гладя ее волосы. - Я должен стреляться. Моли Бога, чтобы он меня спас. Ксения исчезает. Я просыпаюсь - все-таки задремал. Предо мною горит лампа. Около нее лежит мертвая бабочка с обгоревшими крылышками. Смотрю на часы - уже четыре. За окном светает. Из сада доносятся голоса пробуж- дающихся птиц.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования