Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Хэмингуэй Эрнест. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -
олмили. В зале было темно. Только фонари над рингом. - Хорошо, что не вынесли на открытую сцену, - сказал Джон. - А то как быть под таким дождем? - Полный сбор, - сказал Джек. - На такой матч и больше бы пришло, - сказал Джон. - Зал не вмещает. - Погоду наперед не закажешь, - сказал Джек. Джон подошел к дверям уборной и заглянул внутрь. Джек сидел там, уже в халате, скрестив руки, и смотрел в пол. С Джоном было двое секундантов. Они выглядывали из-за его плеча. Джек поднял глаза. - Он уже вышел? - спросил он. - Только что вышел, - сказал Джон. Мы стали спускаться. Уолкотт как раз выходил на ринг. Его хорошо встретили. Он пролез под канатом, поднял руки, сложенные вместе, улыбнулся, потряс ими над головой, сперва в одну сторону, потом в другую, и сел. Джеку много хлопали, когда он пробирался сквозь толпу. Джек ирландец, а ирландцев всегда хорошо встречают. Ирландец не сделает такого сбора в Нью-Йорке, как еврей или итальянец, но встречают их всегда хорошо. Джек поднялся на ступеньки и нагнулся, чтобы пролезть под канатом, а Уолкотт вышел из своего угла и наступил на нижний канат, чтобы Джеку удобней было пройти. Публике это страшно понравилось. Уолкотт положил Джеку руку на плечо, и они постояли так несколько секунд. - В любимцы публики метите? - спросил Джек. - Уберите руку с моего плеча. - Ведите себя прилично, - сказал Уолкотт. Публика любит такие вещи. Как они благородно держат себя перед боем! Как они желают друг Другу удачи! Когда Джек стал бинтовать себе руки, Солли Фридмен перешел в наш угол, а Джон пошел к Уолкотту. Джек просунул большой палец в петлю бинта, а потом гладко и аккуратно обмотал руку и крепко завязал ее тесьмой у кисти и дважды вокруг суставов. - Эй, эй, - сказал Фридмен. - Куда столько тесьмы? - Пощупайте, - сказал Джек. - Она же совсем мягкая. Не придирайтесь. Фридмен оставался с нами все время, пока Джек бинтовал другую руку, а один из секундантов принес перчатки, и я натянул их на Джека, размял и завязал. - Фридмен, - сказал Джек, - какой он национальности, этот Уолкотт? - Не знаю, - сказал Солли. - Датчанин, что ли. - Он чех, - сказал секундант, принесший перчатки. Рефери позвал их на середину ринга, и Джек вышел. Уолкотт вышел улыбаясь. Они сошлись, и рефери положил обоим руки на плечи. - Ну-с, любимчик, - сказал Джек Уолкотту. - Ведите себя прилично. - Что это вы выдумали назваться Уолкоттом? - сказал Джек. - Вы разве не знаете, что он был негр? - Выслушайте, - сказал рефери и прочитал им какое полагается наставление. Раз Уолкотт прервал его. Он ухватил руку Джека и спросил: - Могу я бить, если он захватит меня вот так? - Уберите руку, - сказал Джек. - Нас еще не снимают для кино. Они разошлись по углам. Я снял халат с Джека, он налег на канат и несколько раз согнул ноги в коленях, потом натер подошвы канифолью. Раздался гонг, и Джек быстро повернулся и вышел. Уолкотт подошел к нему, они коснулись друг друга перчаткой о перчатку, и едва Уолкотт опустил руку, как Джек провел двойной джеб [короткий прямой удар, применяемый на близком расстоянии] левой в голову. Не было на свете лучшего боксера, чем Джек. Уолкотт пошел на него, все время двигаясь вперед, опустив подбородок. Он предпочитает работать крюками [крюк - удар согнутой рукой, один из самых сильных в боксе] и держит руки низко. Все, что он умеет, - это бить. Но всякий раз, как он приближался, Джек бил левой. Казалось, что это происходит само собой. Джек только поднимает руку - и удар уже нанесен. Три или четыре раза он опережал правой, но Уолкотт тогда подставлял плечо, и удар шел высоко в голову. Уолкотт как все файтеры [файтер - боксер, действующий не столько искусством, сколько силой удара]. Единственно, чего он боится, это такого же удара, как его собственные. Он закрыт всюду, где ему грозит сильный удар. А джебы левой его не беспокоят. На четвертом раунде у него уже шла кровь, и все лицо было разбито. Но всякий раз, как они сближались, Уолкотт бил крюками с такой силой, что у Джека пониже ребер с обеих сторон появились два больших красных пятна. Всякий раз, как он подходил близко, Джек связывал его, потом освобождал руку и бил его апперкотом, но если Уолкотту удавалось освободить руку, он наносил Джеку такой удар по корпусу, что на улице было слышно. Он файтер. Так продолжалось еще три раунда. Они не разговаривали. Они все время работали. Мы тоже усердно работали над Джеком между раундами. Он казался вялым, но он никогда не бывает очень подвижным на ринге. Он двигался мало, а левая у него работала как будто автоматически. Казалось, она соединена с головой Уолкотта, и чтобы ударить, Джеку нужно только захотеть. В ближнем бою Джек всегда спокоен и зря не тратит пороху. Он блестяще знает близкий бой; и теперь, когда они расходились, Джек всегда был в выигрыше. Сперва бой шел в нашем углу, и я увидел, как Джек связал Уолкотта, потом освободил руку, повернул ее и нанес ему апперкот в нос открытой перчаткой. У Уолкотта пошла кровь, и он наклонил голову над плечом Джека, чтобы его тоже замарать, а Джек резко поднял плечо и ударил его плечом по носу, а потом нанес удар правой сверху и снова ударил плечом. Уолкотт обозлился. На пятом раунде он уже смертельно ненавидел Джека. А Джек не злился; то есть не больше, чем всегда. Он умел доводить своего противника до бешенства. Вот почему он терпеть не мог Ричи Льюиса. Ему не удавалось его переиграть. У Ричи Льюиса всегда было в запасе два-три новых трюка, которых Джек не умел сделать. В близком бою Джек, пока не уставал, всегда был в полной безопасности. Он под орех разделал Уолкотта. Удивительней всего, что со стороны казалось, будто он ведет честный классический бокс. Это потому, что так он тоже умел работать. После седьмого раунда Джек сказал: - Левая у меня отяжелела. С этого момента он пошел на проигрыш. Сперва это было незаметно. Но если раньше он вел бой, теперь его вел Уолкотт. Раньше он был все время закрыт - теперь ему приходилось плохо. Он уже не мог держать Уолкотта на дистанции левой. Казалось, что все по-прежнему, но если раньше Уолкотт почти всякий раз промахивался, теперь он почти всякий раз попадал. Джек получил несколько сильных ударов по корпусу. - Который раунд? - спросил Джек. - Одиннадцатый. - Я долго не выдержу, - сказал Джек. - Ноги отказывают. До сих пор Уолкотт только задевал его. Джек успевал отстраниться, и получалось как при игре в бейсбол, когда игрок тянет за собой мяч и этим отнимает у него часть силы. А теперь Уолкотт начал бить крепче. Он работал, как машина. Джек только старался блокировать. Со стороны незаметно было, какое это ужасное избиение. Между раундами я массировал Джеку ноги. Мышцы дрожали у меня под пальцами все время, пока я его растирал. Ему было совсем плохо. - Как идет? - спросил он Джона, поворачивая к нему распухшее лицо. - Это его бой. - Я еще продержусь, - сказал Джек. - Не хочу, чтобы этот полячишка меня нокаутировал. Все шло так, как он ожидал. Он знал, что не может побить Уолкотта. У него не хватало силы. Но все было в порядке. Деньги были поставлены как надо, и теперь он хотел закончить бой по своему вкусу. Он не хотел, чтобы его нокаутировали. Раздался гонг, и мы вытолкнули его вперед. Он вышел медленно. Уолкотт пошел на него. Джек нанес ему удар левой, и Уолкотт принял его, потом вошел в близкий бой и начал бить по корпусу. Джек попытался связать его, но это было все равно что пытаться задержать механическую пилу. Джек вырвался, но промахнулся правой. Уолкотт провел крюк слева, и Джек упал. Он упал на руки и колени и посмотрел на нас. Рефери начал считать. Джек смотрел на нас и тряс головой. На восьмом счете Джон подал ему знак. Голоса бы Джек все равно не услышал, так ревела толпа. Джек встал. Рефери, пока вел счет, все время одной рукой держал Уолкотта. Как только Джек встал, Уолкотт пошел на него. Я услышал, как Солли Фридмен закричал: - Берегись, Джимми! Уолкотт подходил, глядя на Джека. Джек ударил левой. Уолкотт только головой тряхнул. Он прижал Джека к канату, оглядел его, послал очень слабый крюк слева в голову, а затем ударил крюком по корпусу изо всех сил и так низко, как только мог. Верных пять дюймов ниже пояса. Я думал, у Джека глаза выскочат. Они у него совсем на лоб полезли. Рот у него раскрылся. Рефери схватил Уолкотта. Джек шагнул вперед. Если он упадет, пропали пятьдесят тысяч. Он шел так, словно у него кишки вываливались. - Это не был неправильный, - сказал он. - Это случайность. Толпа так ревела, что ничего не было слышно. - Я в порядке, - сказал Джек. Они были как раз против нас. Рефери взглянул на Джона и покачал головой. - Ну иди, сукин сын, полячишка, - сказал Джек. Джон перевесился через канат. Он уже держал в руках полотенце. Джек стоял возле самого каната. Он шагнул вперед. Я увидел, что лицо у него залито потом, словно кто-то взял его и выжал. По носу скатилась большая капля. - Ну, иди, - сказал он Уолкотту. Рефери поглядел на Джона и махнул Уолкотту. - Иди, скотина, - сказал он. Уолкотт вышел. Он не знал, что делать. Он никак не ожидал, что Джек выдержит. Джек пустил в ход левую. Толпа ревела не переставая. Они были как раз против нас. Уолкотт ударил дважды. У Джека было такое лицо - ничего страшнее я не видал. Он держался только усилием воли, держал себя всего - все свое тело, и это было видно по его лицу. Он все время думал и напряжением мысли зажимал свое тело в том месте, куда ему был нанесен удар. Затем он начал бить. Лицо у него было ужасное. Он начал бить свингами [удар вытянутой рукой, применяемый на сравнительно далеком расстоянии], низко держа руки. Уолкотт закрылся. Джек послал бешеный свинг ему в голову. Потом вдруг опустил руки и левой ударил в пах, а правой как раз в то место, куда сам получил удар. Гораздо ниже пояса. Уолкотт рухнул наземь, ухватился за живот, перевернулся и скорчился. Рефери схватил Джека и оттолкнул его в угол. Джон выскочил на ринг. Толпа все ревела. Рефери что-то говорил судьям, а затем глашатай с мегафоном вышел на ринг и объявил: - Победа за Уолкоттом. Неправильный удар. Рефери говорил с Джоном. Он сказал: - Что же я мог сделать? Джек не захотел признать неправильный удар. А потом, когда ошалел от боли, сам ударил неправильно. - Все равно он не мог победить, - сказал Джон. Джек сидел на стуле. Я уже снял с него перчатки, и он обеими руками зажимал себе живот. Когда ему удавалось обо что-нибудь опереться, лицо у него становилось не такое ужасное. - Подите извинитесь, - сказал Джон ему на ухо. - Это произведет хорошее впечатление. Джек встал. Пот катился у него по лицу. Я набросил на него халат, и он под халатом прижал ладонь к животу и пошел через ринг. Уолкотта уже подняли и приводили в чувство. В том углу толпились люди. Никто из них не заговорил с Джеком. Джек нагнулся над Уолкоттом. - Я очень сожалею, - сказал Джек. - Я не хотел ударить низко. Уолкотт не ответил. Видно было, что ему очень скверно. - Ну вот, теперь вы чемпион, - сказал Джек. - Надеюсь, получите от этого массу удовольствия. - Оставьте мальчика в покое, - сказал Солли Фридмен. - Хэлло, Солли, - сказал Джек. - Мне очень жаль, что так вышло. Фридмен только посмотрел на него. Джек пошел обратно в свой угол странной, запинающейся походкой. Мы помогли ему пролезть под канатом, потом провели мимо репортерских столов и дальше по коридору. Там толпился народ; многие тянулись похлопать Джека по спине. Джек, в халате, должен был пробираться сквозь всю эту толпу по пути в уборную. Уолкотт сразу стал героем дня. Вот как выигрывались пари у нас в Парке. Как только мы добрались до уборной, Джек лег и закрыл глаза. - Сейчас поедем в отель и вызовем доктора, - сказал Джон. - У меня все кишки полопались, - сказал Джек. - Мне очень совестно, Джек, - сказал Джон. - Ничего, - сказал Джек. Он лежал, закрыв глаза. - Перехитрить нас вздумали, - сказал Джон. - Ваши друзья, Морган и Стейнфелт, - сказал Джек. - Хорошенькие у вас друзья, нечего сказать. Теперь он лежал с открытыми глазами. Лицо у него все еще было осунувшееся и страшное. - Удивительно, как быстро соображаешь, когда дело идет о таких деньгах, - сказал Джек. - Вы молодчина, Джек, - сказал Джон. - Нет, - сказал Джек. - Это пустяки. Эрнест Хемингуэй. Альпийская идиллия ----------------------------------------------------------------------- Ernest Hemingway. An Alpine Idyll (1927). Пер. - В.Топер. В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984. OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000 ----------------------------------------------------------------------- Жарко было спускаться в долину даже ранним утром. Лыжи у нас на плечах оттаивали и сохли на солнце. Весна еще только начиналась в долине, но солнце уже сильно припекало. Мы шли по дороге в Голотурп, нагруженные лыжами и рюкзаками. На кладбище, мимо которого мы проходили, только что кончились похороны. Я сказал "Gruss Gott" [Бог в помощь (нем.)] пастору, когда он, уходя с кладбища, поравнялся с нами. Пастор поклонился. - Странно, что пасторы никогда не отвечают, - сказал Джон. - Я думал, ему будет приятно сказать "Gruss Gott". - Они никогда не отвечают, - сказал Джон. Мы остановились посреди дороги и смотрели, как церковный сторож засыпает свежую могилу. Тут же стоял чернобородый крестьянин в высоких кожаных сапогах. Сторож перестал работать и выпрямился. Крестьянин в высоких сапогах взял заступ из рук сторожа и стал засыпать могилу, разравнивая землю, как разравнивают навоз на грядках. Майское утро было так ясно и солнечно, что свежая могила казалась нелепой. Не верилось, что кто-то мог умереть. - Вообрази, что тебя хоронят в такое утро, - сказал я Джону. - Хорошего мало. - Ну, - сказал я, - пока что этого не требуется. Мы пошли дальше по дороге, мимо городских домов, к гостинице. Мы целый месяц ходили на лыжах в Сильвретте и рады были очутиться в долине. В Сильвретте мы хорошо походили на лыжах, но там уже наступила весна, - снег был крепок только рано утром и потом к вечеру. В остальное время мешало солнце. Мы оба устали от солнца. Некуда было от него спрятаться. Только скалы и хижина, выстроенная у ледника под выступом скалы, отбрасывали тень, а в тени пропотевшее белье замерзало. Без темных очков нельзя было посидеть перед хижиной. Нам нравилось загорать дочерна, но солнце очень утомляло. Оно не давало отдохнуть. Радовался я и тому, что ушел от снега. В Сильвретте уже слишком сильно чувствовалась весна. Мне немного надоели лыжи. Мы слишком долго пробыли в горах. У меня во рту остался вкус талой воды, которую мы пили, собирая ее с железной крыши хижины. Я не мог отделаться от этого привкуса, когда думал о лыжах. Я радовался, что на свете существуют не только лыжи, и я радовался, что ушел от неестественно ранней высокогорной весны к этому майскому утру в долине. На крыльце гостиницы, раскачиваясь на стуле, сидел хозяин. Рядом с ним сидел повар. - Привет лыжникам! - сказал хозяин. - Привет! - ответили мы, прислонили лыжи к стене и скинули рюкзаки. - Хорошо было наверху? - спросил хозяин. - Отлично. Только слишком много солнца. - Да, в это время уже слишком много солнца. Повар остался сидеть. Хозяин вошел с нами в дом, отпер контору и вынес нашу почту - пачку писем и несколько газет. - Давай выпьем пива, - сказал Джон. - Давай. Только здесь, не на воздухе. Хозяин принес две бутылки, и мы выпили их, читая письма. - Не выпить ли еще? - сказал Джон. На этот раз пиво принесла служанка. Она улыбнулась, откупоривая бутылки. - Много писем, - сказала она. - Да. Много. - "Prosit" [на здоровье (нем.)], - сказала она и вышла, захватив пустые бутылки. - Я уже забыл, какой вкус у пива. - А я нет, - сказал Джон. - Там, в хижине, я часто вспоминал его. - Ну вот, - сказал я, - дорвались наконец. - Ничего нельзя делать слишком долго. - Нельзя. Мы пробыли там слишком долго. - До черта долго, - сказал Джон. - Не годится делать что-нибудь слишком долго. Солнце светило в открытое окно и пронизывало бутылки с пивом на столе. Бутылки были наполовину пусты. Пиво в бутылках пенилось не сильно, потому что оно было очень холодное. Когда его наливали в высокие кружки, пена поднималась и кольцом окаймляла края. Я смотрел в окно на белую дорогу. Деревья по обочинам дороги были в пыли. Дальше виднелись зеленое поле и ручей. На берегу ручья среди деревьев стояла лесопилка с водяным колесом. Лесопилка была открыта с одной стороны, и я видел длинное бревно и пилу, ходившую вверх и вниз. Никто не направлял ее. По зеленому полю расхаживали четыре вороны. На дереве сидела еще ворона и смотрела на них. На крыльце повар встал со стула и через сени прошел в кухню. Здесь, в комнате, солнце пронизывало пустые стаканы на столе. Джон сидел, положив локти на стол и подперев голову руками. Я увидел в окно двух мужчин, поднимающихся по ступенькам крыльца. Отворилась дверь, и они вошли. Один из них был бородатый крестьянин в сапогах, другой - церковный сторож. Они сели за столик у окна. Вошла служанка и остановилась у их столика. Крестьянин, казалось, не замечал ее. Он сидел, положив руки на стол. Он был в старой солдатской куртке, с заплатами на локтях. - Что будем пить? - спросил сторож. Крестьянин не ответил, будто и не слышал. - Что ты хочешь? - Шнапс, - сказал крестьянин. - И четверть литра красного, - сказал сторож служанке. Служанка принесла заказанное, и крестьянин выпил свой шнапс. Он смотрел в окно. Сторож следил за ним. Джон не поднимал головы. Он спал. Вошел хозяин и направился к их столику. Он сказал что-то на местном диалекте, и сторож ответил ему. Крестьянин по-прежнему смотрел в окно. Хозяин вышел из комнаты. Крестьянин встал. Он вынул из кожаного бумажника кредитку в десять тысяч крон и развернул ее. Подошла служанка. - За все? - спросила она. - За все, - сказал крестьянин. - За вино я сам заплачу, - сказал сторож. - За все, - повторил крестьянин, обращаясь к служанке. Она сунула руку в карман передника, вытащила полную горсть монет и отсчитала сдачу. Крестьянин вышел. Как только за ним закрылась дверь, хозяин вернулся в комнату и заговорил со сторожем. Потом сел за его столик. Они говорили на диалекте. Сторож посмеивался. Хозяин брезгливо морщился. Сторож встал из-за стола. Он был маленького роста, с усами. Он высунулся в окно и посмотрел на дорогу. - Вот он идет, - сказал он. - В "Эдельвейс"? - Да. Они еще поговорили, а потом хозяин подошел к нашему столику. Хозяин был высокого роста, уже старик. Он посмотрел на спящего Джона. - Он, видно, устал. - Да, мы рано поднялись. - Обедать скоро будете? - Хоть сейчас, - сказал я. - Что у вас есть? - Все что угодно. Вам сейчас принесут карточку. Служанка принесла меню. Джон проснулся. Меню было написано чернилами на карточке, и карточка вставлена в деревянную рамку. - Вот тебе Speisekarte, - сказал я Джону. Джон взглянул на меню. Он был еще сонный. - Не выпьете ли вы с нами? - спросил я хозяина. Он подсел к нам. - Скоты эти крестьяне, - сказал хозяин. - Мы уже ви

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору