Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Пелевин Виктор. Чапаев и пустота -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
боях, очень сблизились с Чапаевым. Говорили с ним ночи напролет. Ну а потом вас ранило. - Интересно, о чем же это мы говорили? Анна выпустила в потолок тонкую струйку дыма. - Почему бы вам не дождаться его самого? Я догадываюсь о примерном содержании ваших бесед, но не хотела бы вдаваться в подробности. Это касается только вас двоих. - Но хотя бы в общих чертах, Анна, - сказал я. - Чапаев, - сказала она, - один из самых глубоких мистиков, которых я когда-либо знала. Я полагаю, что в вашем лице он нашел благодарного слушателя и, возможно, ученика. Больше того, я подозреваю, что несчастье, которое с вами произошло, некоторым образом связано с вашими беседами. - Ничего не понимаю. - Это неудивительно, - сказала Анна. - Он несколько раз пытался говорить со мной, и я тоже ничего не поняла. Единственное, в чем я уверена, это в том, что за несколько часов он способен довести доверчивого собеседника до полного сумасшествия. Мой дядя очень необычный человек. - Так он ваш дядя, - сказал я, - вот оно что. А я уже начал полагать, что вас с ним связывают узы иного рода. - Да как вы... Впрочем, думайте, что вам угодно. - Ради Бога, извините, - сказал я, - но после ваших слов о раненом кавалеристе я решил что вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые. - Еще один хамский пассаж, и я полностью потеряю к вам интерес, Петр. - Значит, вы его все-таки ко мне испытываете. Это утешает. - Не цепляйтесь к словам. - А почему я не могу цепляться к словам, которые мне нравятся? - Просто из соображений безопасности, - сказала Анна. - За то время, пока вы лежали без сознания, вы сильно поправились, и они могут не выдержать вашего веса. Она явно могла за себя постоять. Но все-таки это было чуть слишком. - Моя милая Анна, - сказал я, - я не понимаю, зачем вы так стараетесь меня оскорбить. Я абсолютно точно знаю, что вы притворяетесь. На самом деле вы ко мне неравнодушны - я это понял сразу, когда пришел в себя и увидел вас возле своей кровати. И вы не представляете, до чего я был тронут. - Я боюсь, что вы будете разочарованы, если я расскажу вам, почему я там сидела. - Вот как? Какие же могут быть мотивы, чтобы сидеть у кровати раненного, кроме искренней... ну, не знаю - заботы? - Право же, мне неловко. Но вы сами напросились. Жизнь здесь скучна, а ваш бред был крайне живописен. Признаться, я приходила иногда послушать - приходила просто от скуки. То, что вы говорите сейчас, вызывает во мне куда меньше интереса. Такого я не ожидал. Чтобы прийти в себя, я медленно сосчитал до десяти. Потом еще раз. Это не помогло - я ощущал к ней ясную и чистую ненависть высшей пробы. - Вы не дадите мне одну из ваших сигареток? Анна протянула мне открытый портсигар. - Благодарю, - сказал я. - С вами очень интересно беседовать. - Вы находите? - Да, - сказал я, чувствуя, что сигарета дрожит в моих пальцах, и раздражаясь от этого еще сильнее. - Ваши слова будят мысль. - Каким образом? - Вот, например, несколько минут назад вы подвергли сомнению реальность сирени, в которой утопает этот город. Это неожиданно и вместе с тем очень по-русски. - Что же вы видите в этом специфически русского? - А русский народ давно понял, что жизнь - это сон. Вы знаете значение слова "суккуб"? - Да, - сказала Анна с улыбкой, - кажется, так называется демон, который принимает женское обличье, чтобы обольстить спящего мужчину. А какая тут связь? Я еще раз сосчитал до десяти. Мои чувства не изменились. - Самая прямая. Когда на Руси говорят, что все бабы суки, слово "сука" здесь уменьшительное от "суккуб". Это пришло из католицизма. Помните, наверно - Лжедмитрий Второй, Марина Мнишек, кругом поляки, одним словом, смута. Вот оттуда и повелось. Кстати, и панмонголизм того же происхождения - как раз недавно про это думал... Да... Но я отвлекся. Я хотел только сказать, что сама фраза "все бабы суки", - я повторил эти слова с искренним наслаждением, - означает, в сущности, что жизнь есть сон, и сирень, как вы сказали, нам только снится. И все с-суки тоже. То есть я хотел сказать - бабы. Анна затянулась сигаретой. Ее скулы чуть порозовели, и я не мог не отметить, что это чрезвычайно идет к ее бледному лицу. - Я вот думаю, - сказала она, - плеснуть вам шампанским в морду или нет? - Даже не знаю, - ответил я. - Я бы на вашем месте не стал. Мы пока еще не настолько близки. В следующий момент веер прозрачных капель врезался мне в лицо - ее бокал был почти полон, и она выплеснула из него шампанское с такой силой, что на секунду я ослеп. - Извините, - растерянно сказала Анна, - но вы сами... - Ничего, - ответил я. Шампанское обладает одной удобной особенностью - если взять бутылку в руки, закрыть горлышко большим пальцем и сильно встряхнуть ее несколько раз, из-под пальца начинает бить пенная струя, в которую уходит практически все содержимое бутылки. Мне кажется, что этот метод был знаком еще Лермонтову - у него есть строка, в которой явственно отражен личный опыт подобного рода: "так мхом покрытая бутылка вековая хранит струю кипучего вина". Конечно, трудно строить догадки о внутреннем мире человека, который, решив обратить свои взоры ко Злу, в результате написал поэму о каком-то летающем гусарском полковнике. Так что я не стану утверждать, что Лермонтов обливал женщин шампанским, но нахожу такую вероятность весьма высокой, учитывая его постоянную озабоченность вопросами пола и те нескромные, но совершенно непобедимые ассоциации, которые эта операция вызывает каждый раз, когда ее объектом становится красивая молодая женщина. Должен признаться, что я стал их жертвой в полной мере. Большая часть шампанского попала Анне на френч и юбку. Я целил в лицо, но в последний момент какое-то странное целомудрие заставило меня отклонить струю вниз. Оглядев свой потемневший на груди френч, она пожала плечами. - Вы идиот, - сказала она спокойно. - Вам место в доме для душевнобольных. - Не вы одна так думаете, - сказал я, ставя пустую бутылку на стол. Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; молча сидеть друг напротив друга было еще глупее. Я думаю, Анна ощущала то же самое; похоже, во всем этом ресторане только жирная черная муха, методично бившаяся о пыльное стекло окна, знала, что делать дальше. Положение спас один из офицеров, сидевших за соседним столом (я к этому моменту успел совершенно забыть об их существовании, но уверен, что в широком смысле они тоже не знали, что делать дальше), тот именно, который делал себе укол. - Милостивый государь, - услышал я его исполненный чувства голос, - милостивый государь, вы позволите задать вам вопрос? - Сделайте милость, - сказал я, оборачиваясь к нему. Он держал в руках раскрытое черное портмоне и, говоря, поглядывал в него, словно там была шпаргалка с текстом. - Позвольте представиться, - сказал он, - штабс-капитан Овечкин. Случайно так вышло, что я услыхал часть вашего разговора. Я, разумеется, не подслушивал. Просто вы говорили громко. - И что же? - Вы действительно полагаете, что все женщины - мираж? - Вы знаете, - ответил я, стараясь говорить как можно вежливее, - это очень сложная тема. Коротко говоря, если вы находите миражом весь этот мир - кстати, обратите внимание на глубокое родство слов "мир" и "мираж" - то нет никаких поводов выделять женщин в какую-то особую категорию. - Значит, все-таки мираж, - сказал он печально, - я так и думал. А вот здесь у меня фото. Поглядите-ка. Он протянул мне фотографию. На ней была запечатлена девушка с ординарным лицом, сидящая возле горшка с геранью. Я заметил, что Анна тоже глянула на фотографию краем глаза. - Это моя невеста Нюра, - сказал штабс-капитан. - То есть была невеста. Где она сейчас, не имею понятия. Вспомню былые дни - и все перед глазами, как живое. Каток на Патриарших, или летом в усадьбе... А на самом деле все ушло, ушло безвозвратно, и если бы этого никогда не было, что изменилось бы в мире? Понимаете, в чем ужас? Никакой разницы. - Понимаю, - сказал я, - понимаю, поверьте. - Выходит, и она мираж? - Выходит, так, - отозвался я. - Ага, - сказал он удовлетворенно и оглянулся на своего соседа, который улыбался и курил. - То есть должен ли я вас понимать в том смысле, милостивый государь, что моя невеста Нюра сука? - Что? - Ну как, - сказал штабс-капитан Овечкин, и опять оглянулся на своего товарища. - Если жизнь есть сон, то и все женщины нам только снятся. Моя невеста Нюра - женщина, следовательно, она тоже снится. - Допустим. И что дальше? - А не вы ли только что сказали, что сука - это уменьшительное от слова "суккуб"? Допустим, Нюра волнует меня как женщина и при этом является миражом - разве из этого не следует с необходимостью, что она сука? Следует. А знаете ли вы, милостивый государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично? Я внимательно посмотрел на него. Ему было лет около тридцати; у него были пшеничные усы, высокий лоб с залысинами и голубые глаза, и во всем этом ощущалась такая концентрация провинциального демонизма, что я почувствовал раздражение. - Послушайте, - сказал я, незаметно запуская руку в карман и берясь за рукоять пистолета, - вы, право же, преувеличиваете. Я не имел чести быть знакомым с вашей невестой. Никаких мнений на ее счет у меня не может быть. - Никто не смеет делать допущений, - сказал штабс-капитан, - из которых вытекает, что моя невеста Нюра сука. Мне очень грустно, но я вижу только один выход из сложившегося положения. Буравя меня глазами, он положил руку на кобуру и медленно расстегнул ее. Я уже хотел стрелять, но вспомнил, что у него там лежит коробочка со шприцем. Это, в конце концов, делалось смешным. - Вы хотите сделать мне укол? - спросил я. - Спасибо, но я терпеть не могу морфий. По-моему, он отупляет. Штабс-капитан отдернул руку от кобуры и оглянулся на своего компаньона, полного молодого человека с багровым от жары лицом, который внимательно следил за нашим разговором. - Отойди, Жорж, - сказал тот, грузно вылезая из-за стола и вытягивая из ножен шашку, - этому господину укол сделаю я сам. Бог знает, что произошло бы дальше - наверно, через секунду я застрелил бы его, с тем меньшим сожалением, что цвет его лица ясно указывал на предрасположенность к апоплексии, и вряд ли ему суждена была долгая жизнь. Но тут произошло непредвиденное. От дверей раздался громкий окрик: - Всем стоять на месте! Одно движение, и я стреляю! Я оглянулся. У входа стоял высокий широкоплечий человек в серой паре и малиновой косоворотке. Его лицо было волевым и сильным - если бы его не портил скошенный назад маленький подбородок, оно великолепно смотрелось бы на античном барельефе. Он был брит наголо, а в руках у него было по револьверу. Оба офицера замерли на месте; бритый господин быстро подошел к нашему столу и остановился, приставив свои револьверы к их головам. Штабс-капитан быстро заморгал. - Стоять, - сказал господин. - Стоять... Спокойно... Неожиданно его лицо исказила гримаса ярости, и он два раза подряд нажал на курки. Они щелкнули вхолостую. - Вы слышали про русскую рулетку, господа? - спросил он. - Ну! - Слышали, - ответил офицер с багровым лицом. - Можете считать, что сейчас вы оба в нее играете, а я являюсь чем-то вроде крупье. Доверительно сообщу, что в третьем гнезде каждого барабана стоит боевой патрон. Если вы меня поняли, дайте мне знать как можно быстрее. - Каким образом? - спросил штабс-капитан. - Поднимите руки вверх, - сказал бритый господин. Офицеры подняли руки; звон упавшей на пол шашки заставил меня поморщиться. - Вон отсюда, - сказал незнакомец, - и очень прошу не оглядываться по дороге. Я плохо это переношу. Офицеры не заставили его повторять эти слова дважды - они покинули зал с проворным достоинством, оставив после себя недопитое вино и дымящуюся в пепельнице папиросу. Когда они вышли, господин положил свои наганы на наш стол и наклонился к Анне, которая глядела на него, как мне показалось, очень благосклонно. - Анна, - сказал он, поднося к губам ее ладонь, - какая это радость - видеть вас здесь. - Здравствуйте, Григорий, - сказала Анна. - Вы давно в городе? - Только что прибыл, - сказал бритый господин. - Это ваши рысаки за окном? - Мои, - сказал бритый господин. - И вы непременно меня прокатите? Котовский улыбнулся. - Григорий, - сказала Анна, - я вас люблю. Котовский повернулся ко мне и протянул мне руку. - Григорий Котовский. - Петр Пустота, - ответил я, пожимая его руку. - А, так вы комиссар Чапаева? Тот, которого ранило под Лозовой? Много про вас слышал. Сердечно рад видеть вас в добром здоровье. - Он еще не вполне выздоровел, - сказала Анна, смерив меня коротким взглядом. Котовский сел к столу. - А что у вас, собственно, произошло с этими господами? - Мы поспорили о метафизике сна, - сказал я. Котовский расхохотался. - И тянет вас говорить на такие темы в провинциальных ресторанах. Впрочем, я слышал, что на Лозовой все тоже началось с какого-то разговора в станционном буфете? Я пожал плечами. - Он ничего об этом не помнит, - сказала Анна. - У него частичная потеря памяти. Это бывает при сильной контузии. - Надеюсь, что вы скоро полностью оправитесь от ранения, - сказал Котовский и взял со стола один из своих револьверов. Выдвинув барабан вбок, он несколько раз взвел и спустил курок, тихо выругался и недоверчиво покачал головой. Я с удивлением заметил, что патроны вставлены во все гнезда барабана. - Черт бы взял эти тульские наганы, - сказал он, поднимая на меня взгляд. - Никогда нельзя на них полагаться. Однажды я уже попал из-за них в такой переплет... Он бросил наган обратно на стол и потряс головой, словно отгоняя от себя черные мысли. - Как Чапаев? Анна махнула рукой. - Пьет, - сказала она. - Черт знает что творится, даже страшно. Вчера выбежал на улицу в одной рубахе, с маузером в руке, выстрелил три раза в небо, потом подумал немного, выстрелил три раза в землю и пошел спать. - Высоко, высоко, - пробормотал Котовский. - А вы не боитесь, что он в таком состоянии может пустить в дело глиняный пулемет? Анна покосилась на меня, и я сразу почувствовал себя совершенно лишним за этим столом. Видимо, мои спутники разделяли это чувство - затянувшаяся пауза сделалась невыносимой. - Кстати, Петр, что эти господа думают о метафизике сна? - спросил наконец Котовский. - Так, - ответил я, - пустое. Они неумны. Простите, но мне хочется на свежий воздух. У меня разболелась голова. - Да, Григорий, - сказала Анна, - давайте проводим Петра домой, а там уже решим, чем занять вечер. - Благодарю, - сказал я, - но я дойду один. Тут недалеко, и я помню дорогу. - Увидимся позже, - сказал Котовский. Анна даже не посмотрела на меня. Не успел я встать из-за стола, как они завели оживленный разговор. Дойдя до дверей, я оглянулся: Анна звонко хохотала и похлопывала Котовского ладонью по руке, словно умоляя перестать говорить что-то невыносимо смешное. Выйдя из ресторана, я увидел легкую рессорную коляску, в которую были впряжены два серых рысака. Видимо, это был экипаж Котовского. Завернув за угол, я пошел вверх по улице, по которой мы с Анной совсем недавно спустились. Было около трех часов дня, и стояла невыносимая жара. Я думал о том, как все изменилось с момента пробуждения - от моего спокойного и умиротворенного настроения не осталось и следа; самым неприятным было то, что из головы у меня никак не выходили рысаки Котовского. Мне было смешно, что такая мелочь способна подействовать на меня угнетающе, точнее, я хотел прийти в свое нормальное состояние, где такие вещи кажутся смешными, и не мог. На деле я был глубоко уязвлен. Причина, конечно, была не в Котовском с его рысаками. Причина была в Анне, в неуловимом и невыразимом свойстве ее красоты, которая с первого момента заставила меня домыслить и приписать ей глубокую и тонкую душу. Невозможно было даже подумать, что какие-то рысаки способны сделать их обладателя привлекательным в ее глазах. И тем не менее дело обстояло именно так. Вообще, думал я, самое странное, что я полагаю, будто женщине нужно что-то иное. Да и что же? Какие-то сокровища духа? Я громко засмеялся, и от меня шарахнулись две гуляющих по обочине курицы. Вот это уже интересно, подумал я, ведь если не врать самому себе, я именно так и думаю. Если разобраться, я полагаю, будто во мне присутствует нечто, способное привлечь эту женщину и поставить меня в ее глазах неизмеримо выше любого обладателя пары рысаков. Но ведь в таком противопоставлении уже заключена невыносимая пошлость - допуская его, я сам низвожу до уровня пары рысаков то, что с моей точки зрения должно быть для нее неизмеримо выше. Если для меня это предметы одного рода, с какой стати она должна проводить какие-то различия? И потом, что это, собственно, такое, что должно быть для нее выше? Мой внутренний мир? То, что я думаю и чувствую? От отвращения к себе я застонал. Полно морочить самого себя, подумал я. Уже много лет моя главная проблема - как избавиться от всех этих мыслей и чувств самому, оставив свой так называемый внутренний мир на какой-нибудь помойке. Но даже если допустить на миг, что он представляет какую-то ценность, хотя бы эстетическую, это ничего не меняет - все прекрасное, что может быть в человеке, недоступно другим, потому что по-настоящему оно недоступно даже тому, в ком оно есть. Разве можно, уставясь на него внутренним взором, сказать: вот оно, было, есть и будет? Разве можно как-то обладать им, разве можно сказать, что оно вообще принадлежит кому-то? Как я могу сравнивать с рысаками Котовского то, что не имеет ко мне никакого отношения, то, что я просто видел в лучшие секунды своей жизни? И разве я могу обвинять Анну, если она отказывается видеть во мне то, чего я уже давно не вижу в себе сам? Нет, это действительно нелепо - ведь даже в те редкие моменты, когда я, может быть, находил это главное, я ясно чувствовал, что никак не возможно его выразить, никак. Ну, бывает, скажет человек точную фразу, глядя из окна на закат, и все. А то, что говорю я сам, глядя на закаты и восходы, уже давно невыносимо меня раздражает. Никакая особая красота не свойственна моей душе, думал я, совсем наоборот - я ищу в Анне то, чего никогда не было во мне самом. Единственное, что остается от меня, когда я ее вижу, - это засасывающая пустота, которую может заполнить только ее присутствие, ее голос, ее лицо. Так что же я могу предложить ей взамен поездки с Котовским на рысаках? Себя самого? Говоря другими словами - то, что я надеюсь в близости с нею найти ответ на какой-то смутный и темный вопрос, мучающий мою душу? Абсурд. Да я бы лучше сам поехал на рысаках с Котовским. Я остановился и сел на истертый дорожный камень на краю дороги. Было невозможно жарко

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору