Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Пелевин Виктор. Чапаев и пустота -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
. Я чувствовал себя разбитым и подавленным; не помню, чтобы когда-нибудь я бывал себе так отвратителен. Кислая вонь шампанского, пропитавшего мою папаху, казалась мне в тот момент подлинной визитной карточкой моего духа. Вокруг было равнодушное оцепенелое лето, где-то лениво лаяли псы, а с неба бесконечной пулеметной очередью било раскаленное солнце. Как только мне в голову пришло это сравнение, я вспомнил, что Анна называет себя пулеметчицей; почувствовав на своих глазах слезы, я спрятал лицо в ладони. Через несколько минут я встал и пошел дальше в гору. Мне стало легче; больше того, все мысли, только что промчавшиеся сквозь мою душу и, казалось, полностью меня раздавившие, вдруг стали источником тонкого наслаждения. Печаль, охватившая меня, была невыразимо сладка, и я знал, что уже через час буду пытаться вызвать ее в себе опять, но она не придет. Вскоре я дошел до усадьбы. Я заметил, что во дворе привязаны несколько лошадей, которых не было раньше. Кроме того, из трубы над одним из флигелей поднимался дым. Дойдя до ворот, я остановился. Улица шла дальше вверх и терялась в густой зелени за поворотом; сверху не было видно ни одного дома, так что совершенно неясно было, куда она ведет. Мне не хотелось никого видеть, и, зайдя во двор, я медленно побрел вокруг здания. - Давай, - кричал мужской бас на втором этаже, - подставляй лоб, дура! Наверно, там играли в карты. Я дошел до края дома, повернул за угол и оказался на заднем дворе. Он оказался неожиданно живописным - в нескольких метрах от стены земля ныряла вниз, образуя естественное углубление, скрытое в тени нависших над ним деревьев. Там журчал ручей и видны были крыши двух или трех хозяйственных построек, а поодаль, на небольшом пустыре, возвышался большой стог сена - точь-в-точь такой, как изображают на идиллический сельских картинках в "Ниве". Мне вдруг безумно захотелось поваляться в сене, и я направился к стогу. И вдруг, когда до него осталось всего десять шагов, откуда-то из-за дерева выскочил человек с винтовкой и молча преградил мне путь. Передо мной стоял тот самый башкир, который прислуживал нам в ресторане штабного вагона, а потом отцепил от поезда вагоны с ткачами, - только сейчас его лицо покрывала редкая черная бородка. - Послушайте, - сказал я, - мы ведь знакомы, да? Я просто хотел поваляться в сене, и все. Обещаю вам не курить. Башкир никак не отреагировал на мои слова; его глаза смотрели на меня без всякого выражения. Я сделал попытку обойти его, и тогда он шагнул назад, поднял винтовку и приставил штык к моему горлу. Я повернулся и побрел назад. Признаться, в повадках этого башкира было нечто такое, что по-настоящему меня напугало. Когда он направил на меня штык, он ухватил винтовку, как копье, словно бы даже не догадываясь, что из нее можно выстрелить, и от этого движения повеяло такой дикой степной силой, что лежащий в моем кармане браунинг показался мне простой детской хлопушкой. Впрочем, все это были нервы. Дойдя до ручья, я оглянулся. Башкира уже не было видно. Я сел на корточки у ручья и долго отмывал в нем свою папаху. Вдруг я заметил, что на журчание воды, словно на звук какого-то странного инструмента, накладывается тихий и довольно приятный голос. В ближайшем сарае (судя по торчавшей над крышей трубе, когда-то это была баня) кто-то напевал: - Тихо иду в белой рубахе по полю... И журавли, словно кресты колоколен... Что-то в этих словах тронуло меня, и я решил посмотреть, кто это поет. Выжав воду из папахи, я засунул ее за пояс, подошел к сараю и без стука распахнул дверь. Внутри стоял широкий стол из свежеоструганных досок и две лавки. На столе стояла огромная бутыль с мутноватой жидкостью, стакан и лежало несколько луковиц. На ближайшей лавке спиной ко мне сидел человек в чистой белой рубахе навыпуск. - Прошу прощения, - сказал я, - у вас в бутылке случайно не водка? - Нет, - сказал человек, оборачиваясь, - это самогон. Это был Чапаев. Я вздрогнул от неожиданности. - Василий Иванович! - Здорово, Петька, - сказал он с широкой улыбкой. - Я смотрю, ты уже на ногах. Я совершенно не помнил момента, когда мы перешли на "ты". Но я не помнил и многого другого. Чапаев глядел на меня с легким лукавством; на его лоб падала влажная прядь волос, а рубаха была расстегнута до середины живота. Вид у него был совершенно затрапезный и до такой степени не походил на тот образ, который сохранила моя память, что несколько секунд я колебался, думая, что это ошибка. - Садись, Петька, садись, - сказал Чапаев и кивнул на соседнюю лавку. - А вы, Василий Иванович, разве не в отъезде? - спросил я, садясь. - Час назад вернулся, - сказал он, - и сразу в баню. В жару первое дело. Да что ты про меня спрашиваешь, ты про себя скажи. Как себя чувствуешь? - Нормально, - сказал я. - А то встал, надел папаху - и в город. Ты героя брось ломать. Что за слух тут такой идет, что у тебя память отшибло? - Так и есть, - сказал я, стараясь не обращать внимание на его буффонаду с этими ненатуральными просторечиями. - А кто это вам успел сказать? - Да Семен, кто же. Твой денщик. Ты правда что ли не помнишь ничего? - Помню только, как на поезд в Москве садились, - сказал я, - а остальное как обрезало. Даже не помню, при каких обстоятельствах вы стали называть меня на "ты". Чапаев несколько минут смотрел мне в лицо сощуренными глазами, глядя как бы сквозь меня. - Да, - сказал он наконец, - вижу. Плохо дело. Я думаю, что ты, Петька, просто воду мутишь. - Какую воду? - Хочешь - мути, - загадочно сказал Чапаев, - дело молодое. А на "ты" мы с тобой перешли на станции Лозовая, незадолго перед боем. - Что за бой такой, - сказал я и наморщился. - Какой раз уже слышу, а вспомнить ничего не могу. Только голова болеть начинает. - Ну раз болеть начинает, не думай. Ты ж выпить хотел? Так выпей! Чапаев опрокинул бутыль в стакан, наполнил его до краев и подвинул мне. - Благодарствуйте, - сказал я с иронией и выпил. Несмотря на устрашающий мутный отлив, самогон оказался превосходным - кажется, он был настоян на каких-то травах. - Луку хочешь? - Сейчас нет. Но не исключаю, что через некоторое время дойду до состояния, когда смогу и даже захочу закусывать самогон луком. - Чего грустный такой? - спросил Чапаев. - Так, - ответил я, - мысли. - Какие еще мысли? - Неужели вам, Василий Иванович, правда интересно, о чем я думаю? - А что ж, - сказал Чапаев, - конечно. - Я, Василий Иванович, думаю о том, что любовь прекрасной женщины - это на самом деле всегда снисхождение. Потому что быть достойным такой любви просто нельзя. - Чиво? - наморщась, спросил Чапаев. - Да хватит паясничать, - сказал я. - Я серьезно. - Серьезно? - спросил Чапаев. - Ну ладно. Тогда гляди - снисхождение всегда бывает от чего-то одного к чему-то другому. Вот как в этот овражек. От чего к чему это твое снисхождение сходит? Я задумался. Было понятно, куда он клонит. Скажи я, что говорю о снисхождении красоты к безобразному и страдающему, он сразу задал бы мне вопрос о том, осознает ли себя красота и может ли она оставаться красотой, осознав себя в этом качестве. На этот вопрос, доводивший меня почти до безумия долгими петербургскими ночами, ответа я не знал. А если бы в виду имелась красота, не осознающая себя, то о каком снисхождении могла идти речь? Чапаев был определенно не прост. - Скажем так, Василий Иванович, - не снисхождение чего-то к чему-то, а акт снисхождения, взятый сам в себе. Я бы даже сказал, онтологическое снисхождение. - А енто логическое снисхождение где происходит? - спросил Чапаев, нагибаясь и доставая из-под стола еще один стакан. - Я не готов говорить в таком тоне. - Тогда давай еще выпьем, - сказал Чапаев. Мы выпили. Несколько секунд я с сомнением смотрел на луковицу. - Нет, - сказал Чапаев, отирая усы, - ты мне скажи, где оно происходит? - Если вы, Василий Иванович, в состоянии говорить серьезно, скажу. - Ну скажи, скажи. - Правильнее сказать, что никакого снисхождения на самом деле нет. Просто такая любовь воспринимается как снисхождение. - А где она воспринимается? - В сознании, Василий Иванович, в сознании, - сказал я с сарказмом. - То есть, по-простому говоря, в голове, да? - Грубо говоря, да. - А любовь где происходит? - Там же, Василий Иванович. Грубо говоря. - Вот, - сказал Чапаев удовлетворенно. - Ты, значит, спрашивал о том, как это... Всегда ли любовь - это снисхождение, так? - Так. - Любовь, значит, происходит у тебя в голове, да? - Да. - И это снисхождение тоже? - Выходит, так, Василий Иванович. И что? - Так как же ты, Петька, дошел до такой жизни, что спрашиваешь меня, своего боевого командира, всегда ли то, что происходит у тебя в голове, - это то, что происходит у тебя в голове, или не всегда? - Софистика, - сказал я и выпил. - Софистика чистой воды. Да и вообще, я не понимаю, зачем я мучаю себя? Ведь все это уже было со мной в Петербурге, и молодая прекрасная женщина в темно-бордовом бархатном платье так же ставила пустой бокал на скатерть, и я точно так же лез за платком в карман... Чапаев громко прокашлялся, заглушив мой голос. Я тихо договорил, обращаясь непонятно к кому: - Чего же я хочу от этой девушки? Разве я не знаю, что в прошлое нельзя возвратиться? Можно мастерски подделать все его внешние обстоятельства, но никак нельзя вернуть себя прежнего, никак... - Ой и здоров ты брехать, Петька, - сказал Чапаев и ухмыльнулся. - Бокал, платье. - Вы что, Василий Иванович, - спросил я, с трудом сдерживаясь, - Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили? - Нам Толстых перечитывать незачем, - сказал Чапаев. - А если ты из-за Анки горюешь, так я тебе скажу, что ко всякой бабе свой подход нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал? Его глаза превратились в две узких хитрых щелочки. Потом он вдруг стукнул кулаком по столу. - Да ты отвечай, когда тебя комдив спрашивает! Мне определенно было не перешибить его сегодняшнего настроения. - Неважно, - сказал я, - давайте, Василий Иванович, еще выпьем. Чапаев тихо засмеялся и налил оба стакана. Дальнейшие несколько часов я помню смутно. Я сильно опьянел. Кажется, разговор пошел о войне - Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него довольно правдоподобно: он говорил о немецкой кавалерии, о каких-то позициях над рекой, о газовых атаках и мельницах, на которых сидят пулеметчики. В одном месте он даже пришел в сильное возбуждение и закричал, сверкая на меня глазами: - Эх, Петька! Да ты знаешь хоть, как я воюю? Ты этого знать не можешь! Всего есть три чапаевских удара, понял? Я механически кивал, но слушал невнимательно. - Первый удар - где! Он сильно стукнул кулаком по столу, так, что бутылка чуть не опрокинулась. - Второй - когда! Он опять с силой опустил кулак на доски стола. - И третий - кто! В другой ситуации я оценил бы его спектакль, но жара и самогон до того разморили меня, что, несмотря на его выкрики и удары по столу, я скоро заснул прямо на лавке, а когда проснулся, за окном было уже темно и слышно было, как где-то вдалеке блеют овцы. Подняв голову со стола, я оглядел комнату. У меня было ощущение, что я нахожусь в каком-то питерском трактире для кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев все так же сидел напротив со стаканом в руке, что-то напевал себе под нос и глядел в стену. Его глаза были почти так же мутны, как самогон в бутылке, которая уже опустела наполовину. Поговорить с ним в его тоне, что ли, подумал я и с преувеличенной развязностью стукнул кулаком по столу. - А вот вы скажите, Василий Иванович, только как на духу. Вы красный или белый? - Я? - спросил Чапаев, переводя на меня взгляд. - Сказать? Он взял со стола две луковицы и принялся молча чистить их. Одну он ободрал до белизны, а со второй снял только верхний слой шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу. - Гляди, Петька, - сказал он, кладя их на стол перед собой. - Вот перед тобой две луковицы. Одна белая, а другая красная. - Ну, - сказал я. - Посмотри на белую. - Посмотрел. - А теперь на красную. - И чего? - А теперь на обе. - Смотрю, - сказал я. - Так какой ты сам - красный или белый? - Я? То есть как? - Когда ты на красную луковицу смотришь, ты красным становишься? - Нет. - А когда на белую, становишься белым? - Нет, - сказал я, - не становлюсь. - Идем дальше, - сказал Чапаев. - Бывают карты местности. А этот стол - упрощенная карта сознания. Вот красные. А вот белые. Но разве оттого, что мы сознаем красных и белых, мы приобретаем цвета? И что это в нас, что может приобрести их? - Во вы загнули, Василий Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто тогда мы? - Ты, Петька, прежде чем о сложных вещах говорить, разберись с простыми. Ведь "мы" - это сложнее, чем "я", правда? - Правда, - сказал я. - Что ты называешь "я"? - Видимо, себя. - Ты можешь мне сказать, кто ты? - Петр Пустота. - Это твое имя. А кто тот, кто это имя носит? - Ну, - сказал я, - можно сказать, что я - это психическая личность. Совокупность привычек, опыта... Ну знаний там, вкусов. - Чьи же это привычки, Петька? - проникновенно спросил Чапаев. - Мои, - пожал я плечами. - Так ты ж только что сказал, Петька, что ты и есть совокупность привычек. Раз эти привычки твои, то выходит, что это привычки совокупности привычек? - Звучит забавно, - сказал я, - но, в сущности, так и есть. - А какие привычки бывают у привычек? Я почувствовал раздражение. - Весь этот разговор довольно примитивен. Мы ведь начали с того, кто я по своей природе. Если угодно, я полагаю себя... Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница. - А кто тогда тот, кто полагает себя этой мандой? - Монада и полагает, - ответил я, твердо решив держать себя в руках. - Хорошо, - сказал Чапаев, хитро прищуриваясь, - насчет "кто" мы потом поговорим. А сейчас, друг милый, давай с "где" разберемся. Скажи-ка мне, где эта манда живет? - В моем сознании. - А сознание твое где? - Вот здесь, - сказал я, постучав себя по голове. - А голова твоя где? - На плечах. - А плечи где? - В комнате. - А где комната? - В доме. - А дом? - В России. - А Россия где? - В беде, Василий Иванович. - Ты это брось, - прикрикнул он строго. - Шутить будешь, когда командир прикажет. Говори. - Ну как где. На Земле. Мы чокнулись и выпили. - А Земля где? - Во Вселенной. - А Вселенная где? Я секунду подумал. - Сама в себе. - А где эта сама в себе? - В моем сознании. - Так что же, Петька, выходит, твое сознание - в твоем сознании? - Выходит так. - Так, - сказал Чапаев и расправил усы. - А теперь слушай меня внимательно. В каком оно находится месте? - Не понимаю, Василий Иванович. Понятие места и есть одна из категорий сознания, так что... - Где это место? В каком месте находится понятие места? - Ну, скажем, это вовсе не место. Можно сказать, что это ре... Я осекся. Да, подумал я, вот куда он клонит. Если я воспользуюсь словом "реальность", он снова сведет все к моим мыслям. А потом спросит, где они находятся. Я скажу, что у меня в голове, и... Гамбит. Можно, конечно, пуститься в цитаты, но ведь любая из систем, на которые я могу сослаться, подумал вдруг я с удивлением, или обходит эту смысловую брешь стороной, или затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев совсем не прост. Конечно, есть беспроигрышный путь завершить любой спор, классифицировав собеседника, - ничего не стоит заявить, что все, к чему он клонит, прекрасно известно, называется так-то и так-то, а человеческая мысль уже давно ушла вперед. Но мне стыдно было уподобляться самодовольной курсистке, в промежутке между пистонами немного полиставшей философский учебник. Да и к тому же не я ли сам говорил недавно Бердяеву, заведшему пьяный разговор о греческих корнях русского коммунизма, что философию правильнее было бы называть софоложеством? Чапаев хмыкнул. - А куда это вперед может уйти человеческая мысль? - спросил он. - А? - растерянно сказал я. - Вперед чего? Где это "впереди"? Я решил, что по рассеянности заговорил вслух. - Давайте, Василий Иванович, по трезвянке поговорим. Я же не философ. Лучше выпьем. - Был бы ты философ, - сказал Чапаев, - я б тебя выше, чем навоз в конюшне чистить, не поставил бы. А ты у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все под Лозовой понял. Чего это с тобой творится? От страха, что ли? Или от радости? - Не помню ничего, - сказал я, ощутив вдруг странное напряжение всех нервов. - Не помню. - Эх, Петька, - вздохнул Чапаев, разливая самогон по стаканам. - Не знаю даже, как с тобой быть. Сам себя пойми сначала. Мы выпили. Механическим движением я взял со стола луковицу и откусил большой кусок. - Не пойти ли нам подышать перед сном? - спросил Чапаев, закуривая папиросу. - Можно, - ответил я, кладя луковицу на стол. Пока я спал, прошел короткий дождь - склон оврага, который поднимался к зданию усадьбы, был сырым и скользким. Как выяснилось, я был совершенно пьян - уже почти добравшись до его конца, я поскользнулся и повалился в мокрую траву. Моя голова запрокинулась, и я увидел над собой небо, полное звезд. Это было до того красиво, что несколько секунд я молча лежал на спине, глядя вверх. Чапаев дал мне руку и помог встать. Когда мы выбрались на ровное место, я снова посмотрел вверх и вдруг подумал, что последний раз видел звездное небо черт знает когда, хотя все время оно было над головой - достаточно было просто поднять ее. Я засмеялся. - Ты чего? - спросил Чапаев. - Так, - сказал я и показал пальцем вверх. - Красота. Чапаев поглядел вверх и покачнулся. - Красота? - переспросил он задумчиво. - А что такое красота? - Ну как, - сказал я. - Как что. Красота - это совершеннейшая объективация воли на высшей ступени ее познаваемости. Чапаев еще несколько секунд глядел в небо, а потом перевел взгляд на большую лужу прямо у наших ног и выплюнул в нее окурок. Во вселенной, отраженной в ровной поверхности воды, произошла настоящая катастрофа: все созвездия содрогнулись и на миг превратились в размытое мерцание. - Что меня всегда поражало, - сказал он, - так это звездное небо под ногами и Иммануил Кант внутри нас. - Я, Василий Иванович, совершенно не понимаю, как это человеку, который путает Канта с Шопенгауэром, доверили командовать дивизией. Чапаев тяжело посмотрел на меня и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут до нас донесся стук колес по мостовой и лошадиное ржание. Кто-то подъезжал к дому. - Наверно, это Котовский с Анной, - сказал я. - Вашей пулеметчице, Василий Иванович, похоже, нравятся сильные личности в косоворотках. - А что, Котовский в городе? Так что ж ты молчишь! Он поверн

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору