Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Пелевин Виктор. Чапаев и пустота -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
омненно, она могла бы быть эталоном красоты, но эту красоту сложно было назвать женской. Даже моя раскованная фантазия не смогла бы перенести эти глаза, лицо и плечи в горячий мрак алькова. О нет, она не годилась для трипперных бунинских сеновалов! Но ее легко можно было представить, например, на льду катка. В ее красоте было что-то отрезвляющее, что-то простое и чуть печальное; я говорю не о том декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело всем в Петербурге еще до войны, - нет, это было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, рядом с которым похоть становится скучна и пошла, как патриотизм городового. Она поглядела на меня, повернулась к Чапаеву, и жемчуг сверкнул на ее обнаженной шее. - Это и есть наш новый комиссар? - спросила она. Голос у нее был чуть глуховатый, но приятный. Чапаев кивнул. - Знакомьтесь, - сказал он. - Петр. Анна. Я встал из-за стола, взял ее прохладную ладонь и хотел поднести к губам, но она не позволила мне сделать этого, ответив формальным рукопожатием в манере петербургских emancipe. Я чуть задержал ее ладонь в своей. - Она великолепная пулеметчица, - сказал Чапаев, - так что опасайтесь вызвать у нее раздражение. - Неужели эти нежные пальцы способны принести кому-то смерть? - спросил я, отпуская ее ладонь. - Все зависит от того, - сказал Чапаев, - что именно вы называете смертью. - Разве на этот счет бывают разные взгляды? - О да, - сказал Чапаев. Мы сели за стол. Башкир с подозрительной ловкостью открыл шампанское и разлил его по бокалам. - Я хочу поднять тост, - сказал Чапаев, остановив на мне свои гипнотические глаза, - за то страшное время, в которое нам довелось родиться и жить, и за всех тех, кто даже в эти дни не перестает стремиться к свободе. Мне показалась странной его логика, потому что страшным наше время сделалось именно из-за стремления, как он метко выразился, "всех тех" к так называемой свободе - кого? от чего? Но вместо того чтобы возразить, я отхлебнул шампанского (этому простому рецепту я следовал всегда, когда на столе было шампанское, а разговор шел о политике). Сделав несколько глотков, я вдруг понял, до чего я голоден, и принялся за еду. Трудно передать, что я чувствовал. Происходящее было настолько неправдоподобным, что эта неправдоподобность уже не ощущалась; так бывает во сне, когда ум, брошенный в водоворот фантастических видений, подобно магниту притягивает какую-нибудь знакомую по дневному миру деталь и отдает ей все внимание, превращая самый запутанный кошмар в подобие ежедневной рутины. Однажды мне снилось, что по какому-то досадному стечению обстоятельств я стал ангелом на шпиле Петропавловского собора и, спасаясь от пронизывающего ветра, пытаюсь застегнуть пиджак, пуговицы которого никак не желают пролезать в петли, - при этом удивляло меня не то, что я вдруг оказался высоко в ночном петербургском небе, а то, что мне никак не удается эта привычная операция. Нечто похожее я испытывал и сейчас - нереальность происходящего оставалась как бы за скобками моего сознания; сам же вечер был вполне обычным, и если бы не легкое покачивание вагона, вполне можно было бы предположить, что мы сидим в одном из маленьких петербургских кафе и мимо окна проплывают фонарики лихачей. Я ел молча и только изредка поглядывал на Анну. Она коротко отвечала Чапаеву, говорившему что-то о тачанках и пулеметах, но я был настолько поглощен ею, что не улавливал нити разговора. Мне было грустно от абсолютной недостижимости ее красоты; я знал, что к ней так же бессмысленно тянуться вожделеющими руками, как пытаться зачерпнуть закат кухонным ведром. Когда ужин был закончен, башкир убрал со стола тарелки и подал кофе. Чапаев откинулся на спинку стула и закурил сигару. Выражение его лица стало благодушным и немного сонным; поглядев на меня, он улыбнулся. - Петр, - сказал он, - вы выглядите озабоченным и даже, извините, рассеянным. А комиссар... Он должен увлекать за собой, понимаете? Он должен быть, как бы это сказать... Стремительным, безжалостным... Он должен быть абсолютно уверен в себе. Всегда. - В себе я уверен вполне, - сказал я. - Но не вполне уверен в вас. - Вот как? Что вас смущает? - Я могу быть откровенным? - Разумеется. И я, и Анна очень рассчитываем на это. - Мне трудно поверить, что вы действительно красный командир. Чапаев поднял левую бровь. - В самом деле? - спросил он с искренним, как мне показалось, изумлением. - Но отчего? - Не знаю, - сказал я. - Все это очень напоминает маскарад. - Вы не верите, что я сочувствую пролетариату? - Отчего же, я верю. Я и сам сегодня, на этой трибуне, испытал похожее чувство. И все же... Я вдруг перестал понимать, что именно я хочу сказать. Над столом повисла тишина - нарушал ее только еле слышный звон ложечки, которой Анна помешивала свой кофе. - Кто же в таком случае похож на красного командира? - спросил Чапаев, стряхивая сигарный пепел с полы пиджака. - Фурманов, - сказал я. - Простите, Петр, но вы уже второй раз за сегодня произносите эту фамилию. Кто такой Фурманов? - Господин с цепкими глазами, - сказал я, - который выступал перед ткачами после меня. Анна вдруг хлопнула в ладоши. - Кстати, - сказала она, - мы совсем забыли про ткачей, Василий Иванович. А уже давно пора нанести им визит. Чапаев кивнул. - Да-да, - сказал он, - вы совершенно правы, Анна. Я только что хотел предложить это сам, но Петр меня так озадачил, что все вылетело у меня из головы. Он повернулся ко мне. - Непременно вернемся как-нибудь к этой теме. А сейчас не желаете ли составить нам компанию? - Желаю. - Тогда вперед, - сказал Чапаев, поднимаясь из-за стола. Выйдя из штабного вагона, мы пошли в хвост поезда. Происходящее казалось мне все более странным. Несколько вагонов, по которым мы прошли, были темными и казались совершенно пустыми. Свет нигде не горел; из-за дверей не долетало ни единого звука. Мне слабо верилось, что за ореховыми панелями, в полированной поверхности которых отражался огонек сигары Чапаева, спит красная солдатня, но я старался не рефлексировать по этому поводу. Один из вагонов кончался не обычным тамбуром, а торцевой дверью, за окном которой неслась назад черная зимняя ночь. Башкир после короткой возни с замком открыл ее; в коридор ворвался острый грохот колес и рой крохотных колючих снежинок. За дверью оказалась небольшое огражденное пространство под навесом, наподобие задней площадки трамвая, а дальше темнела тяжелая туша следующего вагона - никакого перехода туда не было, так что оставалось неясным, как именно Чапаев собирается нанести визит своим новым бойцам. Вслед за остальными я вышел на площадку. Чапаев облокотился о перила, глубоко затянулся своей сигарой, и ветер сорвал с нее несколько ярко-малиновых искр. - Они поют, - сказала Анна, - слышите? Она подняла ладонь, словно чтобы защитить волосы от ветра, но сразу же опустила - ее стрижка лишала это движение всякого смысла. Я подумал, что совсем недавно она, должно быть, носила другую прическу. - Слышите? - повторила она, поворачиваясь ко мне. Действительно, сквозь грохот вагонных колес пробивалось довольно красивое и стройное пение. Прислушавшись, я разобрал слова: Мы кузнецы - и дух наш Молох, Куем мы счастия ключи. Вздымайся выше, наш тяжкий молот, В стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи!! - Странно, - сказал я, - почему они поют, что они кузнецы, если они ткачи? И почему Молох - их дух? - Не Молох, а молот, - сказала Анна. - Молот? - переспросил я. - А, ну разумеется. Кузнецы, потому и молот. То есть потому, что они поют, что они кузнецы, хотя на самом деле они ткачи. Черт знает что. Несмотря на нелепость текста, в этой несущейся сквозь зимнюю ночь песне было что-то завораживающее и древнее - может быть, дело было не в самой песне, а в этом странном сочетании множества мужских голосов, пронизывающего ветра, заснеженных полей и редких маленьких звезд в небе. Когда поезд изогнулся на повороте, стала видна цепь темных вагонов - видимо, те, кто в них ехал, пели в полной темноте, и это дополняло картину, делая ее еще таинственнее и страннее. Некоторое время мы молча слушали. - Может быть, это что-то скандинавское, - сказал я. - Знаете, там был какой-то бог, и у него был магический молот, которым он пользовался как оружием. Кажется, в Старшей Эдде. Да-да, и все остальное так подходит! Этот заиндевелый темный вагон перед нами - чем не молот Тора, брошенный в неведомого врага! Он неотступно несется за нами, и нет силы, способной остановить его полет! - У вас живое воображение, - сказала Анна. - Неужели вид грязного вагона возбуждает в вас все эти мысли? - Что вы, конечно нет, - сказал я. - Я просто пытаюсь быть приятным собеседником. На самом деле я думаю о другом. - О чем же? - спросил Чапаев. - О том, что человек чем-то похож на этот поезд. Он точно так же обречен вечно тащить за собой из прошлого цепь темных, страшных, неизвестно от кого доставшихся в наследство вагонов. А бессмысленный грохот этой случайной сцепки надежд, мнений и страхов он называет своей жизнью. И нет никакого способа избегнуть этой судьбы. - Ну отчего, - сказал Чапаев. - Способ есть. - И вы его знаете? - спросил я. - Конечно, - сказал Чапаев. - Может быть, поделитесь? - Охотно, - сказал Чапаев и щелкнул пальцами. Башкир, казалось, только и ждал этого сигнала. Поставив фонарь на пол, он ловко поднырнул под перила, склонился над неразличимыми в темноте сочленениями вагонного стыка и принялся быстро перебирать руками. Что-то негромко лязгнуло, и башкир с таким же проворством вернулся на площадку. Темная стена вагона напротив нас стала медленно отдаляться. Я поднял глаза на Чапаева. Он спокойно выдержал мой взгляд. - Становится холодно, - сказал он, словно ничего не произошло. - Вернемся к столу. - Я вас догоню, - ответил я. Оставшись на площадке один, я некоторое время молча смотрел вдаль. Еще можно было разобрать пение ткачей, но с каждой секундой вагоны отставали все дальше и дальше; мне вдруг показалось, что их череда очень походит на хвост, отброшенный убегающей ящерицей. Это была прекрасная картина. О, если бы действительно можно было так же легко, как разошелся Чапаев с этими людьми, расстаться с темной бандой ложных "я", уже столько лет разоряющих мою душу! Вскоре мне стало холодно. Вернувшись в вагон и закрыв за собой дверь, я на ощупь пошел назад. Дойдя до штабного вагона, я ощутил такую усталость, что, даже не стряхнув с пиджака снежинок, вошел в свое купе и повалился на кровать. Из салона, где сидели Чапаев с Анной, доносились их голоса и смех. Бухнуло открываемое шампанское. - Петр! - крикнул Чапаев. - Не спите! Идите к нам! После холодного ветра, продувшего меня на площадке, теплый воздух купе был удивительно приятен. Мне даже стало чудиться, что он больше походит на воду, и я наконец беру горячую ванну, о которой мечтал уже столько дней. Когда это ощущение стало абсолютно реальным, я понял, что засыпаю. Об этом можно было догадаться и по тому, что вместо Шаляпина граммофон вдруг заиграл ту же фугу Моцарта, с которой начался день. Я чувствовал, что засыпать мне ни в коем случае не следует, но поделать уже ничего не мог и, оставив борьбу, полетел вниз головой в тот самый пролет пустоты между минорными звуками рояля, который так поразил меня этим утром. 4 - Эй! Не спите! Кто-то осторожно тряс меня за плечо. Я приподнял голову, открыл глаза и увидел совершенно незнакомое лицо - круглое, полное, окруженное тщательно ухоженной бородкой. На нем была приветливая улыбка, но, несмотря на это, оно не вызывало желания улыбнуться в ответ. Я сразу же понял, отчего. Дело было в сочетании этой ухоженной бородки с гладко выбритым черепом. Склонившийся надо мной господин напоминал одного из тех торгующих чем попало спекулянтов, которые в изобилии появились в Петербурге сразу же после начала войны. Как правило, это были выходцы из Малороссии, которых отличали две основных черты - чудовищное количество жизненной силы и интерес к последним оккультным веяниям в столице. - Владимир Володин, - представился человек с бородкой. - Можно просто Володин. Поскольку вы решили в очередной раз потерять память, впору знакомиться заново. - Петр, - сказал я. - Вы лучше не делайте никаких резких движений, Петр, - сказал Володин. - Вам, пока вы еще спали, вкололи четыре кубика таурепама, так что утро у вас будет хмурое. Если вещи или люди вокруг будут вызывать у вас депрессию и отвращение, не удивляйтесь. - О, - сказал я, - милый мой, я уже давным-давно этому не удивляюсь. - Нет, - сказал он, - я имею в виду вот что. Вам может показаться, что ситуация, в которой вы находитесь, невыносимо омерзительна. Невыразимо, нечеловечески чудовищна и нелепа. Совершенно несовместима с жизнью. - И что? - Не обращайте внимания. Это все от укола. - Попробую. - Вот и отлично. Я вдруг заметил, что этот Володин совершенно гол. Больше того, он был мокр и сидел на корточках на белом кафельном полу, куда с него обильно капала вода. Но самым невыносимым во всем этом зрелище была какая-то расслабленная свобода его позы, трудноуловимая обезьянья непринужденность, с которой он упирал в кафель длинную жилистую руку. Причем эта непринужденность как бы давала понять: мир вокруг таков, что для крупных волосатых мужчин естественно и нормально сидеть на полу в таком виде, а если кто-то думает иначе, то ему в жизни придется нелегко. Видимо, слова насчет укола были правдой. С моим восприятием действительно творилось что-то странное. Несколько секунд Володин существовал в нем сам по себе, без всякого фона, словно фотография в виде на жительство. Уже рассмотрев его лицо и фигуру во всех подробностях, я вдруг задумался над тем, где все это происходит. И только после того как я подумал о месте, где мы находимся, это место возникло - такое, во всяком случае, у меня осталось чувство. Вокруг нас была большая комната, вся выложенная белым кафелем, на полу которой стояло пять чугунных ванн. Я лежал в крайней; вода в ней, как я вдруг с отвращением понял, была довольно холодной. Одарив меня последней ободряющей улыбкой, Володин повернулся на месте и с отвратительной ловкостью прямо с корточек запрыгнул в соседнюю ванну, почти не подняв при этом брызг. Кроме Володина, в других ваннах лежали еще двое - длинноволосый голубоглазый блондин с редкой бородкой, похожий на древнеславянского витязя, и темноволосый молодой человек с несколько женственным бледным лицом и чрезмерно развитой мускулатурой. Они выжидающе глядели на меня. - Похоже, вы действительно нас не помните, - сказал бородатый блондин через несколько секунд тишины, - Семен Сердюк. - Петр, - ответил я. - Мария, - сказал молодой человек из крайней ванны. - Простите? - Мария, Мария, - повторил он с явным неудовольствием. - Такое имя. Знаете, был такой писатель - Эрих Мария Ремарк? Меня в честь него назвали. - Не доводилось, - ответил я. - Это, наверно, из новых. - А еще был такой Райнер Мария Рильке. Тоже не слыхали? - Отчего, про этого слышал. Даже знаком-с. - Ну вот, он был Райнер Мария, а я - просто Мария. - Позвольте, - сказал я, - кажется, я узнаю ваш голос. Это не вы случайно рассказывали эту странную историю про самолет, про алхимический брак России с Западом и так далее? - Я, - ответил Мария, - а что вы в ней находите странного? - Да в целом ничего, - сказал я, - но я отчего-то решил, что вы женщина. - В некотором роде так и есть, - ответил Мария. - Как говорит наш хозяин, моя ложная личность, безусловно, женщина. А вы случайно не гетеросексуальный шовинист? - Ну что вы, - сказал я. - Меня просто удивляет, как легко вы соглашаетесь с тем, что эта личность ложная. Вы на самом деле в это верите? - Я вообще ни во что не верю, - сказал Мария. - У меня все это от сотрясения мозга. А здесь меня держат из-за диссертации, которую хозяин пишет. - Да что за хозяин такой? - с недоумением спросил я, услышав это слово во второй раз. - Тимур Тимурович, - ответил Мария. - Заведующий отделением. Он как раз ложными личностями занимается. - Не совсем так, - вмешался Володин. - Тема, которую он разрабатывает, называется "раздвоение ложной личности". Причем если Мария - случай достаточно простой и незамысловатый, и вообще, говорить о раздвоении ложной личности в его случае можно только с некоторой натяжкой, то вы, Петр, для него самый ценный экспонат. Потому что у вас ложная личность развита в таких деталях, что почти полностью вытесняет и перевешивает настоящую. А уж как она раздвоена, просто залюбуешься. - Ничего подобного, - возразил молчавший до этого Сердюк. - У Петра случай не очень сложный. А в структурном плане вообще от Марии почти не отличается. И тут и там отождествление, только у Марии с именем, а у Петра с фамилией. Но у Петра более сильное вытеснение. Он своей фамилии даже не помнит. Называет себя то каким-то Фанерным, то еще кем-то. - А как моя фамилия? - с беспокойством спросил я. - Ваша фамилия - Пустота, - ответил Володин. - И ваше помешательство связано именно с тем, что вы отрицаете существование своей личности, заменив ее совершенно другой, выдуманной от начала до конца. - Хотя структурно, повторяю, случай несложный, - добавил Сердюк. Я почувствовал раздражение - то, что какой-то непонятный псих позволяет себе находить мой случай несложным, показалось мне обидным. - Вы, господа, рассуждаете как врачи, - сказал я. - В этом есть некоторая несообразность, не находите? - Какая же несообразность? - Все было бы замечательно, - сказал я, - стой вы здесь в белых халатах. Но отчего вы сами тут лежите, если все так ясно осознаете? Володин несколько секунд молча смотрел на меня. - Я жертва несчастного случая, - сказал он. Сердюк и Мария громко засмеялись. - Что до меня, - сказал Сердюк, - у меня вообще никаких ложных личностей нет. Обычный суицид на фоне алкоголизма. А держат меня здесь потому, что на вас троих диссертации не построишь. Просто для статистики. - Ничего-ничего, - сказал Мария. - Тебе на гаротту следующему. Послушаем, что у тебя за алкогольный суицид. К этому моменту я основательно замерз - причем не мог ответить себе на вопрос, то ли причина в уколе, который, по словам Володина, должен был сделать все происходящее со мной невыносимым, то ли вода действительно была настолько холодна. Слава Богу, растворилась дверь, и вошли два человека в белых халатах. Я вспомнил, что фамилия одного из них Жербунов, а другого - Барболин. Жербунов нес в руке большие песочные часы, а Барболин - целый ворох белья. - Вылазим, - весело сказал Жербунов и помахал пере

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору