Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Фэнтази
      Пелевин Виктор. Чапаев и пустота -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
о пузатую ликерную бутылку и две рюмки, прикрепили к кулисам куски картона со словами "Раскольниковъ" и "Мармеладовь" (я сразу решил, что мягкий знак на конце слова - не ошибка, а какой-то символ), а в центре повесили табличку с непонятным словом "йхвй", вписанным в синий пятиугольник. Разместив эти предметы, они исчезли. Из-за кулис вышла женщина в длинном хитоне, села за лиру и принялась неспешно перебирать струны. Так прошло несколько минут. Затем на сцене появились четверо человек в длинных черных плащах. Каждый из них встал на одно колено и поднятой черной полой заслонил лицо от зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились две фигуры на высоких котурнах, в длинных белых хламидах и греческих масках. Они стали медленно сходиться и остановились, немного не дойдя друг до друга. У одного из них в увитой розами петле под мышкой висел топор, и я понял, что это Раскольников. Собственно, понять можно было и без топора, потому что на кулисах напротив него висела табличка с фамилией. Актер, остановившийся у таблички "Мармеладовь", медленно поднял руку и нараспев заговорил: - Я - Мармеладов. Сказать по секрету, мне уже некуда больше идти. Долго ходил я по белому свету, но не увидел огней впереди. Я заключаю по вашему взгляду, что вам не чужд угнетенный народ. Может быть, выпьем? Налить вам? - Не надо. Актер с топором отвечал так же распевно, но басом; заговорив, он поднял руку и вытянул ее в сторону Мармеладова, который, быстро налив себе рюмку и опрокинув ее в отверстие маски, продолжил: - Как вам угодно. За вас. Ну так вот, лик ваш исполнен таинственной славы, рот ваш красивый с улыбкой молчит, бледен ваш лоб и ладони кровавы. А у меня не осталось причин, Чтоб за лица неподвижною кожей гордою силой цвела пустота, и выходило на Бога похоже. Вы понимаете? - Думаю, да... Меня пихнул локтем Жербунов. - Чего скажешь? - тихо спросил он. - Рано пока, - ответил я шепотом. - Дальше смотрим. Жербунов уважительно кивнул. Мармеладов на сцене говорил: - Вот. А без этого - знаете сами. Каждое утро - как кровь на снегу. Как топором по затылку. Представить можете это, мой мальчик? - Могу. - В душу смотреть не имею желанья. Там темнота, как внутри сапога. Словно бы в узком холодном чулане - мертвые женщины. Страшно? - Ага. Что вы хотите? В чем цель разговора? - Прямо так сразу? - Валяйте скорей. - Может, сначала по рюмке ликера? - Вы надоедливы, как брадобрей. Я ухожу. - Милый мальчик, не злитесь. - Мне надоел наш слепой разговор. Может быть, вы наконец объяснитесь? Что вы хотите? - Продайте топор... Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело по трое-четверо человек; публика была самая разношерстая, но больше всего было, как это всегда случается в истории человечества, свинорылых спекулянтов и дорого одетых блядей. За одним столиком с Брюсовым сидел заметно потолстевший с тех пор, как я его последний раз видел, Алексей Толстой с большим бантом вместо галстука. Казалось, наросший на нем жир был выкачан из скелетоподобного Брюсова. Вместе они выглядели жутко. Я перевел глаза и заметил за одним из столиков странного человека в перехваченной ремнями черной гимнастерке, с закрученными вверх усами. Он был за столиком один, и вместо чайника перед ним стояла бутылка шампанского. Я решил, что это какой-то крупный большевистский начальник; не знаю, что показалось мне необычным в его волевом спокойном лице, но я несколько секунд не мог оторвать от него глаз. Он поймал мой взгляд, и я сразу же отвернулся к эстраде, где продолжался бессмысленный диалог: - ...Что? Да зачем? - Это мне для работы. Символ одной из сторон бытия. Вы, если надо, другой украдете. Краденным правильней, думаю я? - Так... А я думаю - что за намеки? Вы ведь там были? За ширмою? Да? - Знаете, вы, Родион, неглубоки, хоть с топором. Впрочем, юность всегда видит и суть и причину в конечном, хочет простого - смеяться, любить, нежно играет с петлею подплечной. Сколько хотите? - Позвольте спросить, вам для чего? - Я твержу с первой фразы - сила, надежда, Грааль, эгрегор, вечность, сияние, лунные фазы, лезвие, юность... Отдайте топор. - Мне непонятно. Но впрочем, извольте. - Вот он... Сверкает, как пламя меж скал... Сколько вам? - Сколько хотите. - Довольно? - Десять... Пятнадцать... Ну вот, обокрал. Впрочем, я чувствую, дело не в этих деньгах. Меняется что-то... Уже рушится как бы... Настигло... И ветер холодно дует в разъятой душе. Кто вы? Мой Бог, да вы в маске стоите! Ваши глаза как две желтых звезды! Как это подло! Снимите! Мармеладов выдержал долгую и страшную паузу. - Снимите! Мармеладов одним движением сорвал маску, и одновременно с его тела слетел привязанный к маске хитон, обнажив одетую в кружевные панталоны и бюстгальтер женщину в серебристом парике с мышиной косичкой. - Боже... Старуха... А руки пусты... Раскольников произнес эти слова еле слышно и рухнул на пол с высоты своих котурнов. То, что началось дальше, заставило меня побледнеть. На сцену выскочили два скрипача и бешено заиграли какой-то цыганский мотив (опять Блок, подумал я), а женщина-Мармеладов набросила на упавшего Раскольникова свой хитон, прыгнула ему на грудь и принялась душить его, возбужденно виляя кружевным задом. На секунду мне показалось, что происходящее - следствие какого-то чудовищного заговора, и все присутствующие глядят в мою сторону. Я затравленно огляделся, снова встретился взглядом с усатым человеком в черной гимнастерке и вдруг каким-то образом понял, что он все знает про гибель фон Эрнена - да чего там, знает про меня гораздо более серьезные вещи. В этот миг я был близок к тому, чтобы вскочить со стула и кинуться прочь, и только чудовищное усилие воли удержало меня на месте. Публика вяло хлопала; некоторые смеялись и показывали пальцами на сцену, но большинство было поглощено своими разговорами и водкой. Задушив Раскольникова, женщина в парике подскочила к краю эстрады и под сумасшедшие звуки двух скрипок принялась выплясывать, задирая голые ноги к потолку и размахивая топором. Четверо в черном, неподвижно простоявшие все действие, подхватили накрытого хитоном Раскольникова и понесли его за кулисы. У меня мелькнула догадка, что это цитата из "Гамлета", где в самом конце упоминаются четыре капитана, которым полагалось бы унести мертвого принца; странно, но эта мысль мгновенно привела меня в чувство. Я понял, что происходящее - не заговор против меня (подобного никто просто не успел бы подстроить), а обыкновенный мистический вызов. Сразу же решив принять его, я повернулся к ушедшим в себя матросам. - Ребята, стоп. Это измена. Барболин поднял на меня непонимающий взгляд. - Англичанка гадит, - наугад бросил я. Видимо, эти слова имели для него какой-то смысл, потому что он сразу потянул с плеча винтовку. Я удержал его. - Не так, товарищ. Погоди. На сцене между тем опять появился господин с пилой, сел на табурет и принялся церемонно снимать туфлю. Открыв саквояж, я вынул карандаш и бланк чекистского ордера; заунывные звуки пилы подхватили меня, понесли вперед, и подходящий текст был готов через несколько минут. - Чего пишешь-то? - спросил Жербунов. - Арестовать кого хочешь? - Не, - сказал я, - тут если брать, так всех. Мы по-другому сделаем. Ты, Жербунов, приказ помнишь? Нам ведь не только пресечь надо, но и свою линию провести, верно? - Так, - сказал Жербунов. - Ну вот, - сказал я, - ты с Барболиным иди за кулисы. А я на сцену сейчас поднимусь и линию проведу. А как проведу, сигнал дам, и вы тогда выходите. Мы им сейчас покажем музыку революции. Жербунов постучал пальцем по своей чашке. - Нет, Жербунов, - сказал я твердо, - работать не сможешь. Во взгляде Жербунова мелькнуло что-то похожее на обиду. - Да ты что? - прошептал он. - Не доверяешь? Да я... Я за революцию жизнь отдам! - Знаю, товарищ, - сказал я, - но кокаин потом. Вперед. Матросы встали и пошли к сцене. Они ступали разлаписто и крепко, словно под ногами у них был не паркет, а кренящаяся палуба попавшего в шторм броненосца; в этот момент я испытывал к ним почти симпатию. Поднявшись по боковой лесенке, они исчезли за кулисами. Я опрокинул в рот остатки ханжи с кокаином, встал и пошел к столику, за которым сидели Толстой и Брюсов. На меня смотрели. Господа и товарищи, думал я, медленно шагая по странно раздвинувшемуся залу, сегодня я тоже имел честь перешагнуть через свою старуху, но вы не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, черт бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И черт бы взял русского человека, который только ее и видит вокруг! - Добрый вечер, Валерий Яковлевич. Отдыхаете? Брюсов вздрогнул и несколько секунд глядел на меня, явно не узнавая. Потом на его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка. - Петя? - спросил он. - Это вы? Сердечно рад вас видеть. Присядьте к нам на минуту. Я сел за столик и сдержанно поздоровался с Толстым - мы часто виделись в редакции "Аполлона", но знакомы были плохо. Толстой был сильно пьян. - Как вы? - спросил Брюсов. - Что-нибудь новое написали? - Не до этого сейчас, Валерий Яковлевич, - сказал я. - Да, - задумчиво сказал Брюсов, шныряя быстрыми глазами по моей кожанке и маузеру, - это так. Это верно. Я вот тоже... А я ведь и не знал, Петя, что вы из наших. Всегда ценил ваши стихи, особенно первый ваш сборничек, "Стихи Капитана Лебядкина". Ну и, конечно, "Песни царства "Я". Но ведь и вообразить было нельзя... Все у вас какие-то лошади, императоры, Китай этот... - Conspiration, Валерий Яковлевич, - сказал я. - Хоть слово это дико... - Понимаю, - сказал Брюсов, - теперь понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, что-то похожее чувствовал. А вы изменились, Петя. Стали такой стремительный... глаза сверкают... Кстати, вы "Двенадцать" Блока успели прочесть? - Видел, - сказал я. - И что думаете? - Я не вполне понимаю символику финала, - сказал я, - почему перед красногвардейским патрулем идет Христос? Уж не хочет ли Блок распять революцию? - Да-да, - быстро сказал Брюсов, - вот и мы с Алешей только что об этом говорили. Услышав свое имя, Толстой открыл глаза, поднял свою чашку, но она была пуста. Нашарив на столе свисток, он поднес его к губам, но вместо того чтобы свистнуть, опять уронил голову. - Я слышал, - сказал я, - что он поменял конец. Теперь перед патрулем идет матрос. Брюсов секунду соображал, а потом его глаза вспыхнули. - Да, - сказал он, - это вернее. Это точнее. А Христос идет сзади! Он невидим и идет сзади, влача свой покосившийся крест сквозь снежные вихри! - Да, - сказал я, - и в другую сторону. - Вы полагаете? - Я уверен, - сказал я и подумал, что Жербунов с Барболиным уже уснули за шторой. - Валерий Яковлевич, у меня к вам просьба. Не могли бы вы объявить, что сейчас с революционными стихами выступит поэт Фанерный? - Фанерный? - переспросил Брюсов. - Мой партийный псевдоним, - пояснил я. - Да, да, - закивал Брюсов, - и как глубоко! С наслаждением послушаю сам. - А вот этого не советую. Вам лучше сразу же уйти. Сейчас здесь стрельба начнется. Брюсов побледнел и кивнул. Больше мы не сказали ни слова; когда пила стихла и фрачник надел свою туфлю, Брюсов встал и поднялся на эстраду. - Сегодня, - сказал он, - мы уже говорили о новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит поэт Фанерный (он не удержался и закатил глаза) - хмм... прошу не путать с тигром бумажным и солдатиком оловянным... хмм... поэт Фанерный, который выступит с революционными стихами. Прошу! Он быстро спустился в зал, виновато улыбнулся мне, развел руками, подхватил слабо сопротивляющегося Толстого и поволок его к выходу; в этот момент он был похож на отставного учителя, тянущего за собой на поводке непослушного и глупого волкодава. Я поднялся на эстраду. На ее краю стоял забытый бархатный табурет, что было очень кстати. Я поставил на него сапог и вгляделся в притихший зал. Все лица, которые я видел, как бы сливались в одно лицо, одновременно заискивающее и наглое, замершее в гримасе подобострастного самодовольства, - и это, без всяких сомнений, было лицо старухи-процентщицы, развоплощенной, но по-прежнему живой. Недалеко от эстрады сидел Иоанн Павлухин, длинноволосый урод с моноклем; рядом с ним жевала пирожок прыщавая толстуха с огромными красными бантами в пегих волосах - кажется, это и была комиссар театров мадам Малиновская. Как я ненавидел их всех в эту долгую секунду! Я вынул из кобуры маузер, поднял его над головой, откашлялся и в своей прежней манере, без выражения глядя вперед и никак совершенно не интонируя, только делая короткие паузы между катернами, прочел стихотворение, которое написал на чекистском бланке: Реввоенсонет. Товарищи бойцы! Наша скорбь безмерна. Злодейски убит товарищ Фанерный. И вот уже нет у нас в ЧК Старейшего большевика. Дело было так. Он шел с допроса, и остановился зажечь папиросу, когда контрреволюционный офицер вынул пистолет и взял его на прицел. Товарищи! Раздался гулкий выстрел из маузера, и пуля ужалила товарища Фанерного в лоб. Он потянул было руку за пазуху, покачнулся, закрыл глаза и на землю хлоп. Товарищи бойцы! Сплотим ряды, споем что-нибудь хором, И ответим белой сволочи революционным террором! С этими словами я выстрелил в люстру, но не попал. Но сразу же справа от меня раздался другой выстрел, люстра лопнула, и я увидел рядом с собой передергивающего затвор Жербунова. Он с колена дал еще несколько выстрелов в зал, где уже кричали, падали на пол и прятались за колоннами, а потом из-за кулис вышел Барболин. Пошатываясь, он подошел к краю эстрады, завизжал и швырнул в зал бомбу. В зале полыхнуло белым огнем, страшно грохнуло, опрокинулся стол, и в наступившей тишине кто-то удивленно охнул. Возникла неловкая пауза; чтобы хоть как-то заполнить ее, я несколько раз выстрелил в потолок и вдруг опять увидел странного человека в темной гимнастерке, который невозмутимо сидел за своим столом, прихлебывал из чашки и, кажется, улыбался. Я почувствовал себя глупо. Жербунов еще раз пальнул в зал. - Прекратить! - крикнул я. Жербунов пробормотал что-то вроде "мал ты мне указывать", но все же закинул винтовку за плечо. - Уходим, - сказал я, повернулся и пошел за кулисы. Какие-то люди, стоявшие за ними, при нашем появлении кинулись в разные стороны. Мы с Жербуновым прошли по темному коридору, несколько раз повернули и, открыв дверь черного хода, оказались на улице, где от нас опять шарахнулись. Мы пошли к автомобилю. Морозный чистый воздух после духоты прокуренного зала подействовал на меня как пары эфира: закружилась голова и смертельно захотелось спать. Шофер, покрытый толстым слоем снега, все так же неподвижно сидел на переднем сиденье. Я открыл дверь в кабину и обернулся. - А где Барболин? - спросил я. - Сейчас, - ухмыляясь, сказал Жербунов, - дело одно. Я залез в автомобиль, откинулся на сиденье и мгновенно уснул. Меня разбудил женский визг, и я увидел Барболина, который на руках нес из переулка картинно отбивающуюся девицу в кружевных штанишках и съехавшем на бок парике с косичкой. - Подвинься, товарищ, - сказал мне Жербунов, залезая в кабину, - пополнение. Я подвинулся к стене. Жербунов наклонился ко мне и сказал с неожиданной теплотой в голосе: - А я ведь тебя сначала не понял, Петька. Душу твою не увидел. А ты молодец. Хорошую речь сказал. Я что-то пробормотал и опять уснул. Сквозь сон до меня доносился женский хохот и скрип тормозов, угрюмый мат Жербунова и змеиное шипение Барболина - кажется, они спорили из-за этой несчастной. Потом автомобиль остановился. Я поднял голову и увидел перед собой расплывающееся и неправдоподобное лицо Жербунова. - Спи, Петька, - гулко сказало лицо, - мы здесь выйдем. Нам с кумом поговорить надо. А тебя Иван довезет. Я выглянул в окно. Мы стояли на Тверском бульваре, возле дома градоначальника. Медленно падал крупный снег. Барболин и дрожащая полуголая женщина были уже на улице. Жербунов пожал мне руку и вылез. Машина тронулась. Я вдруг остро ощутил свое одиночество и беззащитность в этом мерзлом мире, жители которого норовят отправить меня на Гороховую или смутить мою душу чарами темных слов. Завтра утром, подумал я, надо будет пустить себе пулю в лоб. Последним, что я увидел, перед тем как окончательно провалиться в черную яму беспамятства, была покрытая снегом решетка бульвара - когда автомобиль разворачивался, она оказалась совсем близко к окну. 2 Собственно, решетка была не близко к окну, а на самом окне, еще точнее - на маленькой форточке, сквозь которую мне прямо в лицо падал узкий луч солнца. Я захотел отстраниться, но мне это не удалось - когда я попытался опереться о пол рукой, чтобы повернуться с живота на спину, оказалось, что мои руки скручены. На мне было похожее на саван одеяние, длинные рукава которого были связаны за спиной - кажется, такая рубашка называется смирительной. У меня не было особых сомнений относительно происшедшего - видимо, матросы заметили в моем поведении что-то подозрительное и, когда я заснул в машине, отвезли меня в ЧК. Извиваясь всем телом, я ухитрился встать на колени, а потом сесть у стены. Моя камера имела довольно странный вид - высоко под потолком была зарешеченная форточка, сквозь которую в комнату падал разбудивший меня луч. Стены, дверь, пол и потолок были скрыты под толстым слоем мягкой обивки, так что романтическое самоубийство в духе Д

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору