Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детективы. Боевики. Триллеры
   Боевик
      Булычев Кир. Операция "Гадюка" -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -
Кир Булычев. Операция "Гадюка" ----------------------------------------------------------------------- ("Театр теней" #3). М., "АСТ", 2000. OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000 ----------------------------------------------------------------------- 1. ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ Под камеру переделали один из бункеров связи центра ПВО Москвы. Но коридор, в который выходили помещения бункера, получился тюремным, как будто создатели его заранее предусмотрели, что тут будет камера смертника. Судьи еще оставались в зале суда - тоже помещении бункера, но этажом ниже. Когда приговор был оглашен, Лаврентия Павловича Берию повели обратно в камеру. Он почему-то думал, что его расстреляют тут же, не возвращая в камеру. Зачем тратить время? Ведь приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Лаврентием Павловичем в тот момент владело возмущение несправедливостью приговора. Убейте меня за то, что верно служил партии! Убейте в моем лице совесть партии и признайте: да, мы отказываемся от высокого звания коммунистов, потому что решили предать смерти настоящего ленинца. Но какое вы имели право называть меня дашнакским агентом? Шпионом, нечестным человеком? Я не могу умереть с таким пятном на моей репутации! Он пытался сказать это тупым генералам, которые сидели в ряд за канцелярским столом и старались не встречаться с ним глазами, но генералы боялись его слушать - они были охвачены страхом не только перед своими новыми хозяевами, но и перед подсудимым. Ненавидя этих ничтожных судей, Берия улавливал их страх, и потому, когда его повели обратно в камеру, он вдруг ощутил приближение надежды. Не все так просто - с ним хотят разделаться от страха. Его хотят убить. Но этот же страх может ему помочь. Против него, одного, невысокого, скромного, обыкновенного на вид человека, поднялась вся карательная машина государства. Это Голиаф. Он же - Давид. Известно, чем закончится тот поединок. Притом Берия знал секрет, которым не поделился бы с этими Хрущевыми ни под какими пытками. Он отправлял доверенного человека в Тибет, в город Шамбалу, и тот привез ему гороскоп. В гороскопе было написано, что планеты предсказывают ему жизнь до конца XX века. Все эти предсказания были нарисованы каллиграфически на местном тибетском языке с английским переводом. Сомнений никаких не было - Лаврентию Павловичу суждено скончаться в 2000 году, точнее - в 1998-м, а тогда, при получении гороскопа, шел сорок шестой. Сомнения оставались, доверенного человека всерьез допрашивали, он поручил это Кобулову. Кобулов поклялся, что документ настоящий. Лаврентий Павлович тогда громко закашлялся, принялся протирать пенсне, чтобы не показать радости, охватившей его. Не зря он расколол гитлеровских астрологов: у тех были связи на Востоке. Конечно, Лаврентий Павлович был настоящим коммунистом, атеистом, интернационалистом, можно сказать. Но есть вещи выше, чем атеизм, это каждый умный человек понимает, хотя признаваться в этом нельзя, потому что существуют простые-люди, так называемый народ, которому не следует морочить голову - в голове должна быть только одна религия. Когда его приговорили к смерти, в глазах встало воспоминание: желтый пергаментный документ, машинописный перевод с английского на русский, пришпиленный скрепкой - так обыкновенно. Вы можете приговаривать меня к любой казни, сказал он себе. Но вам до меня не добраться. Когда за ним затворили дверь камеры, а не повели сразу на расстрел, Лаврентий Павлович чуть-чуть успокоился. Вернее всего, несколько часов в запасе у него есть. Как - несколько часов? А гороскоп? Утешение бывает мгновенным - нельзя утешаться долго. Ведь ты сам казнил стольких людей, что не имеешь права утешаться... Но ты и миловал. Значит, и тебя могут помиловать. И Берия стал думать, как оттянуть казнь, - гороскоп гороскопом, но как ее оттянуть? Часы у него отобрали. Камера была подземной - в окно не выглянешь, не поймешь, когда наступит вечер. А что сейчас? Они же могли устроить заседание трибунала и глубокой ночью - с них станется. Под потолком лампочка, забранная в решетчатую клетку, - ему все равно не достать. Но в этом порядок... а вот по полу бежит таракан - беспорядок. При нем в тюрьмах такого не допускали. Он лично распоряжался, чтобы дезинфекция тюремных помещений была абсолютно эффективной. Когда-то при нем Ягода пошутил, что заключенные ловят тараканов, чтобы их жрать. Лаврентий Павлович, когда пришел к власти, все эти тараканьи дела прекратил. Таких шуток не бывает. И все насмарку - таракан пробежал по неровному цементному полу и скрылся под койкой. А Лаврентий Павлович не то чтобы боялся тараканов, но испытывал к ним отвращение. Это бывает, даже с очень отважными людьми. Он поднялся и пошел к двери: хотел вызвать надзирателя, чтобы указать ему на недопустимость, но тут же опомнился (как можно быть таким рассеянным!) - с соседней койки вскочил армейский майор. Он сидел там и смотрел на Берию. Осужденного ни на секунду не оставляли одного. А он забыл об этом. - Тараканы, - сказал он. - Грязь развели. Майор посмотрел на него, но отвечать не стал. У офицеров, дежуривших в камере, было строгое указание не разговаривать с преступником. Берия возвратился на свою койку. Для него сделали облегчение, разрешили лежать - сам он был против того, чтобы заключенные днем валялись на койках: распускаются и излишне отдыхают. А лишний отдых для преступника - лишние заботы и усилия для следователя... Вот куда уходят мысли в последние часы жизни. Или минуты? А о чем думать? И тут они стали открывать дверь. За ним пришли. Он хотел закричать - что-то убедительное хотел закричать, о чем молчал на допросах и на суде. Кому какое дело до Тибета? Здесь офицеры. В армии его никогда не любили, а он сделал ошибку: противопоставил себя армии, убедил себя, поддался убеждениям Хозяина - армия в России всегда будет подчиняться Госбезопасности. У нас нет настоящих бонапартов. А тех, что были, мы ликвидировали. А ведь Лаврентию, Павловичу приходилось читать о военных заговорах. Елизавету и Екатерину возвели на трон солдаты. Но поверил Хозяину. Потому что то были феодальные, империалистические армии, а наша армия - это армия страны, которая строит социализм. Он кинулся в угол, подальше от двери, он искал руками - за что схватиться, когда будут уводить. Движения рук были бессознательными - разум в том не участвовал: ну кому удавалось удержаться в камере, если тебя выводят на расстрел? Скажи это ему в нормальной обстановке - начал бы хохотать. Именно хохотать. Вошел Москаленко, в форме, встал у двери. Еще какой-то генерал, незнакомый. Может, это хороший знак? - Выходите, - сказал Москаленко. - Нет, - сказал Берия. Он старался говорить убедительно и спокойно. Это не удавалось. Получился крик. - Нет, я буду жаловаться! Я прошу дать мне возможность... написать объяснительную записку в ЦК. - Выходите, - повторил Москаленко. Он - садист. Он знает, что я останусь жив. Он будет меня мучить перед смертью. Офицер, дежуривший в камере, толкнул Берию в спину, Москаленко отстранился, чтобы не коснуться Лаврентия Павловича. И получилось так, что Берия очутился в коридоре, а новый толчок в спину заставил его зашагать вперед. Они шли по коридору, в шаровых стенах таились глухие стальные двери, под ногами - цементный пол. Чудно думать, что он сам принимал когда-то новый центр управления ПВО. Конечно, это была здравая мысль. Они боялись, что честные коммунисты и работники Государственной безопасности поднимутся на защиту своего руководителя и освободят его. Остались же на свободе его верные товарищи, помощники, командиры дивизий и особых отрядов... А эти заговорщики упрятали его в подземелье; может быть, его сейчас ищут друзья, врываются в тюрьмы и лагеря. А его нигде нет. Нигде нет - время уходит, в любой момент маршала могут расстрелять. Вы знаете, что я маршал? Что я - старший по званию? Нет, говорит Жуков. А он рад его растерзать - ведь попался голубчик на грабеже, где твои вагоны с награбленным добром? Нет, говорит Жуков, твой чин липовый. Ты никогда не был близко от фронта. Это неправда, потому что ценность маршала определяется пользой Родине. И еще неизвестно, победили бы вы, военные, если бы мы не очистили страну от всякой нечисти, перед тем как вступить в войну. Ну почему мои мысли убегают в сторону? Я должен сосредоточиться! Сейчас от моего слова может зависеть моя жизнь. Пока я не расстрелян, я жив... Одна из дверей сбоку открылась. За ней небольшой тамбур, где стоит лейтенант. Нет, это не расстрельная. Нет. Москаленко и другой генерал остаются снаружи, в коридоре. Офицер открывает внутреннюю дверь. Дверь сзади захлопывается. В комнате, чуть побольше его камеры, стоит стол, точно как у следователя, конторский стол с двумя ящиками. За столом мирно сидит Никита. В пиджаке и белой сорочке, но без галстука. - Садись, - говорит Хрущев Лаврентию Павловичу. Берия садится. И его охватывает слепая радость - тибетские мудрецы врать не будут. Никогда новый главарь государства не будет вызывать к себе смертника только для того, чтобы пожелать ему счастливого пути. - Ну как? - задает вопрос Хрущев. - Имеются жалобы? Глупее ничего не придумаешь. Спрашивать о жалобах у приговоренного к смерти. Но, может, это сигнал? Может, дорогие союзнички передрались между собой? А я понадобился? - Я протестую, - сказал Лаврентий Павлович. - Ты не представляешь, в каком положении я нахожусь! Мне даже не дают бумаги, чтобы написать жалобу. - Тебя били? - спросил Никита. - Почему меня должны бить? Эта комната была также освещена лампочкой в решетке под потолком. От этого на лысине Хрущева искорками перемещались отражения лампы. - Вот видишь, - сказал Хрущев. - А при тебе происходили нарушения законности. - Все дело против меня - это сплошное нарушение социалистической законности. И если мне дадут возможность выступить на ЦК... - Тебе не дадут такой возможности, - сказал Никита. И этим словно с размаху ударил по вспыхнувшей надежде. Берия так и застыл с полуоткрытым ртом. Только через минуту, или чуть поменьше минуты, он произнес: - Тогда зачем вызывал меня? Он хотел сказать - пригласил, но испуганные губы не сказали этого слова. Они задрожали - глаза Хрущева были холодными, как у взбешенной свиньи. - Ты все равно приговорен, - сказал Хрущев. - Я хотел с тобой встретиться, чтобы получить твои последние показания. - Я все сказал. - Не хорохорься, Лаврентий. Через полчаса будешь в ногах у исполнителя ползать, "Интернационал" петь. А мы будем строить социалистическое будущее. Что ты мне хотел сказать? - Мне нечего сказать. - Тогда прощай. Теперь уж совсем прощай. А то я думал, что ты хочешь дать дополнительные показания. Берия стоял, не двигался, словно ждал, когда войдет конвоир. Никто не входил. В комнате было очень тихо - она была спрятана на много метров под землей. Даже слышно было, как дышит Хрущев - быстро и резко. Берия слышал и свой пульс - почему-то в шее, справа. Потом пришло озарение. Такое озарение приходит от Бога, с неба, оно не придумывается в голове. - Если бы партия дала мне возможность, я бы дал показания на деятельность некоторых руководителей нашего государства. Я не давал этих показаний раньше... - Почему не давал? - Хрущев был настойчив, как охотничья собака, которая взяла след и рванулась с поводка. - Вопрос стоял о партийной этике, Никита Сергеевич. - Лаврентий Павлович пытался ухватить нужный тон. Именно сейчас решается, правы ли тибетские мудрецы из городка Шамбала. - Конкретнее. - Речь шла о моих старых товарищах, много сделавших для партии и государства. Мог ли я докладывать о них? - Даже когда речь шла о твоей жизни? - Я скажу тебе честно, Никита Сергеевич. - Берия дрожал, ему было холодно. Он видел выход, как говорится - свет в конце туннеля, но кто даст ему добежать до этого конца? - Меня бы все равно приговорили. Днем позже, днем раньше. И приговорили бы именно те товарищи, которые сегодня узурпировали власть в стране и боятся меня хуже смерти. - Конкретно. Кто конкретно? А теперь не спеши, Лаврентий. Теперь пойми, что ставка - твоя собственная жизнь. Ты должен назвать имена главных и самых опасных соперников Никиты. Не тех, кого в самом деле надо считать его соперниками, а тех, кого он больше всего боится. - Я предпочел бы изложить свои соображения в письменной форме, - решился Берия. - Мне нужно время, чтобы все вспомнить и сформулировать. - Нет у тебя такого времени, - сказал Никита. - Нет времени. Ты приговорен. Уже сейчас... - Никита посмотрел на ручные часы. Берия заметил, что они показывают двадцать минут восьмого. Вечера? Утра? А так ли это важно? - Уже сейчас ты живешь взаймы. Ты расстрелян. И весь Союз будет знать, что ты уже расстрелян. Так что говори, караул ждет. Берия глубоко вздохнул. Теперь он в своей обстановке. Это своя игра, и тут у Хрущева нет особых преимуществ. - Все! - взбесился Хрущев, словно его укусила гадюка. - Ты мертвец! Врал ты все, не знаешь ничего нового. - Я знаю, - просто и доверительно ответил Берия. Только акцент у него стал еще тяжелее, чем в начале беседы. - Я знаю очень много. - Где эти документы? - Не документы. Зачем мне документы-мокументы? Я в голове все держу. - Выбьем! - Вряд ли, - сказал Берия. - Что ты выбьешь? - Все! - А если отвяжешься от меня, дашь мне время и возможность, получишь не только фамилии - ты получишь иностранные связи, ты получишь шпионскую сеть, ты получишь заговор против самого себя. Все будет на столе. - Торгуешься? - Хрущев вытащил гребешок - маленький, пластмассовый, дешевый - и стал нервно причесывать лысину. - Не выйдет. Ты мертвец! - Не надо было звать меня, - сказал Берия. Хрущев засунул гребешок в верхний карман пиджака, будто успокоился, причесавшись. - Все же скажи фамилии, - сказал он спокойнее, ровнее. - Близкие к тебе люди, Никита Сергеевич. Тон был правильным. И даже сочетание второго лица с отчеством. - Фамилии! - Мне нужно будет немного, - сказал Берия. - Мне нужно будет... можно я сяду? - Ноги дрожать устали? - А тебя, Никита Сергеевич, приговаривали к смерти? - Думаю, если бы не Хозяин, ты бы меня давно убрал. - Были на тебя материалы, - признался Берия с товарищеской искренностью. - Серьезные материалы. - Какие же? - О репрессиях на Украине, о процессах в Москве, твое письмо Хозяину по Бухарину... - Стой! "Дурак я, старый дурак, - подумал Берия. - Об этом говорить нельзя! Неужели я все погубил? Именно сейчас, когда блеснула надежда?" Хрущев молчал. - Ты боишься, сволочь, - сказал он наконец. Берия сдержался от естественного и правдивого ответа: "И ты ненамного лучше меня, Никита". Вместо этого он произнес: - Я не дал хода делу. - А кто тебя просил об этом? - Многие просили. Включая Хозяина. - И что же тебя остановило? - Сегодняшний день. Я допускал, что он может прийти. И тогда ты мне нужен как друг. А не как злобный враг. - Мудришь и крутишь. Ты не выносил соперников. И опять Берия подавил в себе фразу: "Ты мне не соперник". Тем более что фраза в конечном счете прозвучала бы глупо - приговоренный к смерти не критикует своего палача. - Я все документы уничтожил. Почти все... - И про других документы уничтожил? Идет торговля. Ну что ж, украинский куркуль, выстоишь ли ты против мингрельского рыцаря? - Теперь уже все равно, - вздохнул Лаврентий Павлович. - Почему все равно? Для партии это не все равно. - Я - человек конченый, я разоружился перед партией, но партия меня отвергла, Никита Сергеевич, ты же знаешь. - Сам виноват. Значит, не разоружился. Каждая минута, говорил себе Лаврентий Павлович, каждая секунда разговора увеличивает мои шансы. Он знал этот закон: если разбойник с тобой разговаривает, а не стреляет сразу, дай ему говорить. - Послушай, Никита Сергеевич, - сказал Лаврентий Павлович, стараясь отыскать нужный тон - не наглый, не просящий. Тон собеседника. Не то чтобы совсем равного - это может рассердить, но и не униженно просящего. - Ты лучше всех знаешь, что мое положение в Политбюро позволяло мне узнавать о некоторых событиях раньше, чем их участники. Никита не улыбнулся. Но и не оборвал его. - Кое-что я прятал в сейфе, кое-что докладывал Иосифу Виссарионовичу. Но были такие вещи, которые я мог докладывать только сюда. - Он постучал себя по виску костяшками пальцев. - Значит, мы правильно сделали, - вдруг заговорил Хрущев, - что тебя уничтожили. Пока ты живой, от тебя всегда может исходить клевета, яд, вонючая каша. - Ну уж вонючая каша! - Слово было противно Лаврентию Павловичу. Оно звучало плохо и несправедливо. - Зачем словами бросаться? Мы взрослые люди, руководители великой державы... - Помолчи, - оборвал его Хрущев. "Я совершил ошибку? Я не так сказал? Но в чем? В чем моя ошибка?" Он даже не удержался, обернулся, кинул взгляд на закрытую дверь. Никита хмыкнул. Он почувствовал страх Берии, и страх ему был приятен. Хрущев рассердился на самом деле из-за того, что сообразил, как неправильно ведет себя: дал уцепиться Берии за кончик веревочки, и тот, придя сюда как приговоренный, через десять минут посмел назвать себя руководителем державы. И Хрущев понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит Берию на свободу, не оставит в живых. На свободе он обязательно отыщет способ отомстить... одному из них на свете не жить. Но это не означает, что не следует выжать из Лаврентия все, до последней капли. До этой минуты Лаврентий давал показания на гласном суде, где имел возможность и желание, даже под угрозой смерти, таить важные и, может, решающие для СССР факты. Надо это изменить. - Лаврентий Павлович, - сказал Хрущев, - ты приговорен к смерти, я ничего не могу тебе обещать. Уж очень велики твои преступления перед партией и народом. Но я полагаю, что тебя еще рано казнить. Ты еще можешь пригодиться партии. Никита Сергеевич сделал паузу, и Берия нарушил ее: - Я готов выполнить любое задание партии. - Да помолчи ты, не во вражеский тыл с бомбой посылаем. Задание твое - остаться в этом подвале. - Зачем? - Чтобы окончательно разоружиться... Потому что сейчас ты даже смерти недостоин. - Я готов, - поспешил сказать Берия. - Мне интересно узнать, - Хрущев проговорился, нарушив правило - говорить только от имени партии, - в какие отношения вступали за спиной у партии некоторые члены Политбюро, какой заговор они готовили... если, конечно, они готовили какой-нибудь заговор. - Кого именно ты имеешь в виду, Никита Сергеевич? - А ты подумай, кто замышлял, кто устраивал заговоры, ты скажи всю правду партии. И если в наших рядах есть невиновные, то на них не следует напраслину возводить. Ни в коем случае. Меня интересует только объективная информация. Мы, как ты знаешь, решили восстановить ленинские нормы партийной и общественной жизни. - Я сам настаивал... - Помолчи. И поэтому сов

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования