Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Классика
      Достоевский Федор. Село Степанчиково и его обитатели -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  -
час же нашелся: в кратких, но сильных словах изобразил он достоинства Настеньки и провозгласил тост за здоровье отсутствующей. Дядя, за минуту сконфуженный и страдавший, готов был теперь обнимать Фо- му Фомича. Вообще жених и невеста как будто стыдились друг друга и свое- го счастья, - и я заметил: с самого благословения еще они не сказали меж собою ни слова, даже как будто избегали глядеть друг на друга. Когда встали из-за стола, дядя вдруг исчез неизвеcтно куда. Отыскивая его, я забрел на террасу. Там, сидя в кресле, за кофеем, ораторствовал Фома, сильно подкураженный. Около него были только Ежевикин, Бахчеев и Мизин- чиков. Я остановился послушать. - Почему, - кричал Фома, - почему я готов сейчас же идти на костер за мои убеждения? А почему из вас никто не в состоянии пойти на костер? По- чему, почему? - Да костер это уж и лишнее будет, Фома Фомич, на костер-то-с! - тру- нил Ежевикин. - Ну, что толку? Во-первых, и больно-с, а во-вторых, сож- гут - что останется? - Что останется? Благородный пепел останется. Но где тебе понять, где тебе оценить меня! Для вас не существует великих людей, кроме каких-то там Цезарей да Александров Македонских! А что сделали твои Цезари? кого осчастливили? Что сделал твой хваленый Александр Македонский? Всю зем- лю-то завоевал? Да ты дай мне такую же фалангу, так и я завоюю, и ты за- воюешь, и он завоюет... Зато он убил добродетельного Клита, а я не уби- вал добродетельного Клита... Мальчишка! прохвост! розог бы дать ему, а не прославлять во всемирной истории... да уж вместе и Цезарю! - Цезаря-то хоть пощадите, Фома Фомич! - Не пощажу дурака! - кричал Фома. - И не щади! - с жаром подхватил Степан Алексеевич, тоже подвыпивший, - нечего их щадить; все они прыгуны, все только бы на одной ножке повер- теться! колбасники! Вон один давеча стипендию какую-то хотел учредить. А что такое стипендия? Черт ее и знает, что она значит! Об заклад побьюсь, какая-нибудь новая пакость. А тот, другой, давеча-то в благородном об- ществе, вензеля пишет да рому просит! По-моему, отчего не выпить? Да ты пей, пей, да и перегородку сделай, а потом, пожалуй, и опять пей... Не- чего их щадить! все мошенники! Один только ты ученый, Фома! Бахчеев, если отдавался кому, то отдавался весь, безусловно и безо всякой критики. Я отыскал дядю в саду, у пруда, в самом уединенном месте. Он был с Настенькой. Увидя меня, Настенька стрельнула в кусты, как будто винова- тая. Дядя пошел ко мне навстречу с сиявшим лицом; в глазах его стояли слезы восторга. Он взял меня за обе руки и крепко сжал их. - Друг мой! - сказал он, - я до сих пор как будто не верю моему счастью... Настя тоже. Мы только дивимся и прославляем всевышнего. Сей- час она плакала. Поверишь ли, до сих пор я как-то не опомнился, как-то растерялся весь: и верю и не верю! И за что это мне? за что? что я сде- лал? чем я заслужил? - Если кто заслужил, дядюшка, то это вы, - сказал я с увлечением. - Я еще не видал такого честного, такого прекрасного, такого добрейшего че- ловека, как вы... - Нет, Сережа, нет, это слишком, - отвечал он, как бы с сожалением. - То-то и худо, что мы добры ( то есть я про себя одного говорю), когда нам хорошо; а когда худо, так и не подступайся близко! Вот мы только сейчас толковали об этом с Настей. Сколько ни сиял передо мною Фома, а, поверишь ли? я, может быть, до самого сегодня не совсем в него верил, хотя и сам уверял тебя в его совершенстве; даже вчера не уверовал, когда он отказался от такого подарка! К стыду моему говорю! Сердце трепещет после давешнего воспоминания! Но я не владел собой... Когда он сказал давеча про Настю, то меня как будто в самое сердце что-то укусило. Я не понял и поступил, как тигр... - Что ж, дядюшка, может, это было даже естественно. Дядя замахал руками. - Нет, нет, брат, и не говори! А просто-запросто все это от испорчен- ности моей природы, оттого, что я мрачный и сластолюбивый эгоист и без удержу отдаюсь страстям моим. Так и Фома говорит. (Что было отвечать на это?) Не знаешь ты, Сережа, - продолжал он с глубоким чувством, - сколько раз я бывал раздражителен, безжалостен, несправедлив, высокоме- рен, да и не к одному Фоме! Вот теперь это все вдруг пришло на память, и мне как-то стыдно, что я до сих пор ничего еще не сделал, чтоб быть дос- тойным такого счастья. Настя то же сейчас говорила, хотя, право, не знаю, какие на ней-то грехи, потому что она ангел, а не человек! Она сказала мне, что мы в страшном долгу у бога, что надо теперь стараться быть добрее, делать все добрые дела... И если б ты слышал, как она горя- чо, как прекрасно все это говорила! Боже мой, что за девушка! Он остановился в волнении. Через минуту он продолжал: - Мы положили, брат, особенно лелеять Фому, маменьку и Татьяну Ива- новну. А Татьяна-то Ивановна! какое благороднейшее существо! О, как я виноват пред всеми! Я и перед тобой виноват... Но если кто осмелится те- перь обидеть Татьяну Ивановну, о! тогда... Ну, да уж нечего!.. для Ми- зинчикова тоже надо что-нибудь сделать. - Да, дядюшка, я теперь переменил мое мнение о Татьяне Ивановне. Ее нельзя не уважать и не сострадать ей. - Именно, именно! - подхватил с жаром дядя, - нельзя не уважать! Ведь вот, например, Коровкин, ведь ты уж, наверно, смеешься над ним, - приба- вил он, с робостью заглядывая мне в лицо, - и все мы давеча смеялись над ним. А ведь это, может быть, непростительно... ведь это, может быть, превосходнейший, добрейший человек, но судьба... испытал несчастья... Ты не веришь, а это, может быть, истинно так. - Нет, дядюшка; почему же не верить? И я с жаром начал говорить о том, что в самом падшем создании могут еще сохраниться высочайшие человеческие чувства; что неисследима глубина души человеческой; что нельзя презирать падших, а, напротив, должно отыскивать и восстановлять; что неверна общепринятая мерка добра и нравственности и проч. и проч., - словом, я воспламенился и рассказал даже о натуральной школе; в заключение же прочел стихи: Когда из мрака заблужденья... Дядя пришел в необыкновенный восторг. - Друг мой, друг мой! - сказал он, растроганный, - ты совершенно по- нимаешь меня и еще лучше меня рассказал все, что я сам хотел было выра- зить. Так, так! Господи! почему это зол человек? почему я так часто бы- ваю зол, когда так хорошо, так прекрасно быть добрым? Вот и Настя то же самое сейчас говорила... Но посмотри, однако ж, какое здесь славное мес- то, - прибавил он, оглядываясь вокруг себя, - какая природа! какая кар- тина! Экое дерево! посмотри: в обхват человеческий! Какой сок, какие листья! какое солнце! как после грозы-то все вокруг повеселело, обмы- лось!.. Ведь подумаешь, что и деревья понимают тоже что-нибудь про себя, чувствуют и наслаждаются жизнью... Неужели ж нет - а? как ты думаешь? - Очень может быть, дядюшка. По-своему, разумеется... - Ну да, разумеется, по-своему... Дивный, дивный творец!.. А ведь ты должен хорошо помнить весь этот сад, Сережа: как ты тут играл и бегал, когда был маленький! Я ведь помню, когда ты был маленький, - прибавил он, смотря на меня с неизъяснимым выражением любви и счастья. - Тебе только к пруду не позволяли ходить одному. А помнишь, один раз, вечером, Катя-покойница подозвала тебя и стала тебя ласкать... Ты все бегал в са- ду перед этим и весь разрумянился; волоски у тебя такие светленькие, в кудряшках... Она ими играла-играла, да и сказала: "Это хорошо, что ты его, сиротку, к нам взял". Помнишь иль нет? - Чуть-чуть, дядюшка. - Тогда еще вечер был, и солнце на вас обоих так светило, а я сидел в углу и трубку курил да на вас смотрел... Я, Сережа, каждый месяц к ней на могилу, в город, езжу, - прибавил он пониженным голосом, в котором слышались дрожание и подавляемые слезы. - Я об этом сейчас Насте гово- рил: она сказала, что мы оба вместе будем к ней ездить... Дядя замолчал, стараясь подавить свое волнение. В эту минуту к нам подошел Видоплясов. - Видоплясов! - вскричал дядя встрепенувшись, - ты от Фомы Фомича? - Нет-с, я более по своей надобности-с. - А, ну и славно! вот и узнаем про Коровкина. А я ведь еще давеча хо- тел спросить... Я ему, Сережа, велел там наблюдать, Коровкина-то. - В чем дело, Видоплясов? - Осмелюсь доложить, - сказал Видоплясов, - что вчера вы изволили упомянуть-с насчет моей просьбы-с и обещать мне ваше высокое заступление от ежедневных обид-с. - Неужели ты опять про фамилию? - вскричал дядя в испуге. - Что ж делать-с? Ежечасные обиды-с... - Ах, Видоплясов, Видоплясов! что мне с тобой делать? - сказал с сок- рушением дядя. - Ну, какие тебе могут быть обиды? Ведь ты просто с ума сойдешь, в желтом доме жизнь кончишь! - Кажется, я умом моим-с... - начал было Видоплясов. - Ну то-то, то-то, - перебил дядя, - я, братец, это так говорю, не в обиду тебе, а в пользу. Ну какие там у тебя обиды? Бьюсь об заклад, ка- кая-нибудь дрянь? - Проходу нет-с. - От кого? - От всех-с и преимущественно через Матрену-с. Через нее я моею жиз- нию страдать пошел-с. Известно-с, что все отличительные люди-с, кто сыз- малетства еще меня видел, говорили, что я совсем на иностранца похож, преимущественно чертами лица-с. Что же, сударь? Из-за этого мне теперь и проходу нет-с. Как только я мимо иду-с, все мне следом кричат всякие дурные слова-с; даже ребятишки маленькие-с, которых надо прежде всего розгами высечь-с, и те кричат-с... Вот и теперь, когда я сюда шел, кри- чали-с... Мочи нет-с. Защитите, сударь, вашим покровом-с! - Ах, Видоплясов!.. Ну да что ж они такое кричат? Верно, глупость ка- кую-нибудь, на которую не надо и внимания обращать. - Неприлично будет сказать-с. - Да что' именно? - Омерзительно выговорить-с. - Да уж говори! - Гришка-голанец съел померанец-с. - Фу, какой человек! Я думал и бог знает что! А ты плюнь да мимо и пройди. - Плевал-с: еще больше кричат-с. - Да послушайте, дядюшка, - сказал я, - ведь он жалуется на то, что ему житья нет в здешнем доме. Отправьте его, хоть на время, В Москву, к тому каллиграфу. Ведь он, вы говорили, у каллиграфа какого-то жил. - Ну, брат, тот тоже кончил трагически! - А что? - Они-с, - отвечал Видоплясов, - имели несчастье присвоить себе чужую собственность-с, за что, несмотря на весь их талант, были посажены в острог-с, где безвозвратно погибли-с. - Хорошо, хорошо, Видоплясов: ты теперь успокойся, а я все это разбе- ру и улажу, - сказал дядя, -обещаю тебе! Ну что Коровкин? спит? - Никак нет-с, они сейчас изволили отъехать-с. Я с тем и шел доло- жить-с. - Как отъехать? Что ты? Да как же ты выпустил? - вскричал дядя. - По добродушию сердца-с: жалостно было смотреть-с. Как проснулись и вспомнили весь процесс, так тотчас же ударили себя по голове и закричали благим матом-с... - Благим матом!.. - Почтительнее будет выразиться: многоразличные вопли испускали-с. Кричали: как они представятся теперь прекрасному полу-с? а потом приба- вили: "Я не достоин рода человеческого!" - и все так жалостно говори- ли-с, в отборных словах-с. - Деликатнейший человек! Я говорил тебе, Сергей... Да как же ты, Ви- доплясов, пустил, когда именно тебе я велел стеречь? Ах, боже мой, боже мой! - Более через сердечную жалость-с. Просили не говорить-с. Их же из- возчик лошадей выкормил и запрег-с. А за врученную, три дни назад, сум- му-с велели почтительнейше благодарить-с и сказать, что вышлют долг с одною из первых почт-с. - Какую сумму, дядюшка? - Они называли двадцать пять рублей серебром-с, - сказал Видоплясов. - Это я, брат, ему тогда дал взаймы, на станции: у него недостало. Разумеется, он вышлет с первой же почтой... Ах, боже мой, как мне жаль! Не послать ли в погоню, Сережа? - Нет, дядюшка, лучше не посылайте. - Я сам тоже думаю. Видишь, Сережа, я, конечно, не философ, но я ду- маю, что во всяком человеке гораздо более добра, чем снаружи кажется. Так и Коровкин: он не вынес стыда... Но пойдем, однако ж, к Фоме! Мы за- мешкались; может оскорбиться неблагодарностью, невниманием... Идем же! Ах, Коровкин, Коровкин! Роман кончен. Любовники соединились, и гений добра безусловно воца- рился в доме в лице Фомы Фомича. Тут можно бы сделать очень много при- личных объяснений; но, в сущности, все эти объяснения теперь совершенно лишние. Таково, по крайней мере, мое мнение. Взамен всяких объяснений скажу лишь несколько слов о дальнейшей судьбе всех героев моего расска- за: без этого, как известно, не кончается ни один роман, и это даже предписано правилами. Свадьба "осчастливленных" произошла спустя шесть недель после описан- ных мною происшествий. Сделали все тихо, семейно, без особенной пышности и без лишних гостей. Я был шафером Настеньки, Мизинчиков - со стороны дяди. Впрочем, были и гости. Но самым первым, самым главным человеком был, разумеется, Фома Фомич. За ним ухаживали; его носили на руках. Но как-то случилось, что его один раз обнесли шампанским. Немедленно прои- зошла история, сопровождаемая упреками, воплями, криками. Фома убежал в свою комнату, заперся на ключ, кричал, что презирают его, что теперь уж "новые люди" вошли в семейство, и потому он ничто, не более как щепка, которую надо выбросить. Дядя был в отчаянии; Настенька плакала; с гене- ральшей, по обыкновению, сделались судороги... Свадебный пир походил на похороны. И ровно семь лет такого сожительства с благодетелем, Фомой Фо- мичом, достались в удел моему бедному дяде и бедненькой Настеньке. До самой смерти своей (Фома Фомич умер в прошлом году) он киснул, куксился, ломался, сердился, бранился, но благоговение к нему "осчастливленных" не только не уменьшалось, но даже каждодневно возрастало, пропорционально его капризам. Егор Ильич и Настенька до того были счастливы друг с дру- гом, что даже боялись за свое счастье, считали, что это уж слишком пос- лал им господь; что не стоят они такой милости, и предполагали, что, мо- жет быть, впоследствии им назначено искупить свое счастье крестом и страданиями. Понятно, что Фома Фомич мог делать в этом смиренном доме все, что ему вздумается. И чего-чего он не наделал в эти семь лет! Даже нельзя себе представить, до каких необузданных фантазий доходила иногда его пресыщенная, праздная душа в изобретении самых утонченных, нравственно-лукулловских капризов. Три года спустя после дядюшкиной свадьбы скончалась бабушка. Осиротевший Фома был поражен отчаянием. Даже и теперь в доме с ужасом рассказывают о тогдашнем его положении. Когда засыпали могилу, он рвался в нее и кричал, чтоб и его вместе засыпали. Целый месяц не давали ему ни ножей, ни вилок; а один раз силою, вчетве- ром, раскрыли ему рот и вынули оттуда булавку, которую он хотел прогло- тить. Кто-то из посторонних свидетелей борьбы заметил, что Фома Фомич тысячу раз мог проглотить эту булавку во время борьбы и, однакож, не проглотил. Но эту догадку выслушали все с решительным негодованием и тут же уличили догадчика в жестокосердии и неприличии. Только одна Настенька хранила молчание и чуть-чуть улыбнулась; причем дядя взглянул на нее с некоторым беспокойством. Вообще нужно заметить, что Фома хоть и куражил- ся, хоть и капризничал в доме дяди по-прежнему, но прежних, деспотичес- ких и наглых распеканций, какие он позволял себе с дядей, уже не было. Фома жаловался, плакал, укорял, попрекал, стыдил, но уже не бранился по-прежнему, - не было таких сцен, как "ваше превосходительство", и это, кажется, сделала Настенька. Она почти неприметно заставила Фому кой-что уступить и кой в чем покориться. Она не хотела унижения мужа и настояла на своем желании. Фома ясно видел, что она его почти понимает. Я говорю почти, потому что Настенька тоже лелеяла Фому и даже каждый раз поддер- живала мужа, когда он восторженно восхвалял своего мудреца. Она хотела заставить других уважать все в своем муже, а потому гласно оправдывала и его привязанность к Фоме Фомичу. Но я уверен, что золотое сердечко Нас- теньки забыло все прежние обиды: она все простила Фоме, когда он соеди- нил ее с дядей, и, кроме того, кажется, серьезно, всем сердцем вошла в идею дядя, что со "страдальца" и прежнего шута нельзя много спрашивать, а что надо, напротив, уврачевать сердце его. Бедная Настенька сама была из униженных, сама страдала и помнила это. Через месяц Фома утих, сде- лался даже ласков и кроток; но зато начались другие, самые неожиданные припадки: он начал впадать в какой-то магнетический сон, устрашавший всех до последней степени. Вдруг, например, страдалец что-нибудь гово- рит, даже смеется, и в одно мгновение окаменеет, и окаменеет именно в том самом положении, в котором находился в последнее мгновение перед припадком; если, например, он смеялся, то так и оставался с улыбкою на устах; если же держал что-нибудь, хоть вилку, то вилка так и остается в поднятой руке, на воздухе. Потом, разумеется, рука опустится, но Фома Фомич уже ничего не чувствует и не помнит, как она опустилась. Он сидит, смотрит, даже моргает глазами, но не говорит ничего, ничего не слышит и не понимает. Так продолжалось иногда по целому часу. Разумеется, все в доме чуть не умирают от страха, сдерживают дыхание, ходят на цыпочках, плачут. Наконец Фома проснется, чувствуя страшное изнеможение, и уверя- ет, что ровно ничего не слыхал и не видал во все это время. Нужно же, чтоб до такой степени ломался, рисовался человек, выдерживая целые часы добровольной муки - и единственно для того, чтоб сказать потом: "Смотри- те на меня, я и чувствую-то краше, чем вы!" Наконец Фома Фомич проклял дядю "за ежечасные обиды и непочтительность" и переехал жить к господину Бахчееву. Степан Алексеевич, который после дядиной свадьбы еще много раз ссорился с Фомой Фомичом, но всегда кончал тем, что сам же просил у него прощенья, в этот раз принялся за дело с необыкновенным жаром: он встре- тил Фому с энтузиазмом, накормил на убой и тут же положил формально рас- сориться с дядей и даже подать на него просьбу. У них был где-то спорный клочок земли, о котором, впрочем, никогда и не спорили, потому что дядя вполне уступал его, без всяких споров, Степану Алексеевичу. Не говоря ни слова, господин Бахчеев велел заложить коляску, поскакал в город, наст- рочил там просьбу и подал, прося суд присудить ему формальным образом землю, с вознаграждениями проторей и убытков, и таким образом казнить самоуправство и хищничество. Между тем Фома, на другой же день, соску- чившись у господина Бахчеева, простил дядю, приехавшего с повинною, и отправился обратно в Степанчиково. Гнев господина Бахчеева, возвративше- гося из города и не заставшего Фомы, был ужасен; но через три дня он явился в Степанчиково с повинною, со слезами просил прощенья у дяди и уничтожил свою просьбу. Дядя в тот же день помирил его с Фомой Фомичом, и Степан Алексеевич опять ходил за Фомой, как собачка, и по-прежнему приговаривал к каждому слову: "Умный ты человек, Фома! ученый ты чело- век, Фома!" Фома Фомич лежит теперь в могиле, подле генеральши; над ним стоит драгоценный памятник из белого мрамора, весь испещренный плачевными ци- татами и хвалебными надписями. Иногда Егор Ильич и Настенька благоговей- но заходят, с прогулки, в церковную ограду поклониться Фоме. Они и те- перь не могут говорить о нем без особого чувства; припоминают каждое его слово, что он ел, что любил. Вещи его сберегаются как драгоценность. По-

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору