Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Сельц Евгений. Новеллы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -
ие на несколько психо- логических противоречий во всей этой истории. Не многим известно, что итальянская примадонна была женщиной недалекой и поверхностной. Она ки- чилась своим родством с гениальным композитором и берегла его рукопись вовсе не из слабости к раритетам, а что называется, на черный день. Из- вестно, что еще до 1951 года она по меньшей мере дважды (в 1946 и 1948 годах) пыталась продать нотную тетрадку Верди и, как сама говорила, ку- пить себе чудненький домик в Ницце. Она не была выдающейся певицей, мож- но даже сказать, что пела она достаточно посредственно, и в оперу ее брали вовсе не для того, чтобы обогатить ее звучным голосом спектакли, а скорее затем, чтобы украсить ее звучным именем афиши. По свидетельствам бульварной прессы того времени, многочисленные любовники Анжелы Верди представляли собой контингент весьма среднего пошиба. В основном это бы- ли представители последнего яруса оперной клаки, те оперные фанатики, которые, в силу своего положения, вынуждены довольствоваться дружбой со статистками. Мог ли безумно влюбленный в оперу нищий израильский баритон не польститься на это великое для него знакомство, а затем не разочаро- ваться в нем до того же безумия, только с другим знаком? И не произошла ли здесь совсем другая история, не имеющая отношения к многострадальной рукописи? Кстати, о рукописи. Один из самых блистательных исследователей исто- рии оперного искусства, автор знаменитой монографии "Сила судьбы" (наз- ванной, кстати, в честь одноименной оперы Верди, которую композитор на- писал в 1861 году специально для петербургского оперного театра) Макси- милиан Декамп утверждает, что истории известны все до одного автографы Верди. Они изучены, описаны, классифицированы и хранятся в разных музеях и частных коллекциях. "В этой области музыковедам уже делать нечего, - пишет Декамп. - Все дороги вымощены фундаментальными исследованиями, все верстовые столбы расставлены на положенных местах. По этим дорогам могут сегодня рыскать только любители дурных сенсаций". В своей монографии, кстати, Декамп неоднократно ссылается на черновую тетрадь с Klavierauszug (клавиром) разных арий для оперы "Дон Карлос", а также на черновую партитуру оперы. Причем, прошу заметить, и первый и второй черновики, по словам музыковеда, сшиты в одну большую нотную тет- радь самим композитором или кем-то из его ближайших родственников. Из соображений дискретности Декамп не упоминает имя владельца этих чернови- ков. Он скромно называет его своим другом и известным в определенном кругу коллекционером. Остается добавить, что монография Декампа вышла в свет в Париже в 1968 году. Но вернемся к нашим баранам. Следователю Z. удалось частично восста- новить обстоятельства смерти старика Кеблера. Главный врач терапевтичес- кого отделения больницы сказал, что старик умер от острой сердечной не- достаточности и другого диагноза быть не может. Z. спросил, возможно ли спровоцировать такую смерть. Врач ответил, что в возрасте Кеблера воз- можно спровоцировать любую смерть. У старика было относительно здоровое для его восьмидесяти пяти лет сердце. Время от времени он, правда, задыхался, но виною этому были сла- бые легкие. Так считает его лечащий врач, который пользовал Кеблера в последние пятнадцать лет его жизни. Елена Кеблер свидетельствует, что, лежа в больнице, ее отец ежедневно спрашивал, не пришло ли на его имя письмо, и постоянно предупреждал, чтобы никто не смел это письмо вскры- вать, если оно придет. "Когда я говорила ему, что никакого письма нет, он мрачнел и отворачивался к стене. Вздорный старик! Он даже не хотел поговорить с дочерью перед смертью!.." Алекс Кеблер скончался рано утром, как это часто происходит с сердеч- никами. А на следующий день - и это тоже не ускользнуло от внимания сле- дователя - из больницы уволилась медицинская сестра, итальянка, которая проработала здесь всего три недели по найму. (В Эйлате это не редкость - в кафе, ресторанах и отелях много сезонных рабочих из Южной Европы). Именно эта сестра дежурила в отделении в ту ночь, когда старик Кеблер отдал Богу (или дьяволу) свою душу. - Как ее звали? - спросил Z. - Она оформилась, как Хелена Варди, - сказал врач, и для пущей убеди- тельности добавил: - Вав, рейш, далет, йуд... ...многочисленные последователи Сократа пошли в разных направлениях: одни сосредоточились только на этике, пренебрегая логическими импликаци- ями; другие развивали логику и онтологию; третьих увлекал эвристический потенциал в диалектическом дискурсе. Джованни Реале и Дарио Антисери. Западная философия от истоков до наших дней Реувен Киттерман занял высокое положение в обществе ровно через два с половиной года после того, как его покойный папаша выиграл в лотерею два миллиона шестьсот двадцать три тысячи шекелей. Папаша, а именно так Реувен именовал своего предка, еще до выигрыша был невозможный скаред. Он, бывший директор одного из крупных банков, получал персональную пенсию, превышавшую зарплату сына в несколько раз, имел собственный дом в Герцлии и увесистый пакет акций преуспевающей американской компании "G & W". Мать Реувена умерла очень давно, когда сыну было всего четыре года. Он ее совсем не помнил, тем более что папаша, с которым Реувен виделся по расписанию - каждую третью субботу месяца, - не разнообразил беседы с сыном воспоминаниями. Братьев и сестер у Реувена не было. Жениться он не хотел из принципа, который основывался на известном изречении женатого Сократа: "Мужчина должен быть свободен в первые 70 лет своей жизни". При этом Реувен бла- гополучно забывал, что именно в семидесятилетнем возрасте Сократ был казнен за богохульство, презрение к высшим силам и растление молодежи. Господство рациональности над витальностью и есть свобода. Этого сокра- товского начала Реувен придерживался, как ему казалось, неукоснительно. Стало быть, их было всего двое родственников: папаша и сынок. Выиграв в лотерею, папаша распорядился отписать сынку ровно двадцать три тысячи шекелей и ни копейки больше. "Для круглого счета", - заявил он в одну из третьих суббот. Этот жест был настолько ожидаемым, что Реувен даже не расстроился. Да и жизнь его была вполне устроена, он имел хороший зара- боток в одной из компьютерных фирм, снимал большую квартиру в Тель-Ави- ве, жил в свое удовольствие и был бы, наверное, абсолютно счастлив, если бы его удовольствию не мешало удовольствие отца. Он, как и любой психи- чески здоровый человек, конечно, имел какие-то смутные виды на папашины миллионы, но совершенно не представлял себе, что с ними будет делать. Папаша Киттерман старался жить на широкую ногу. Два-три раза в году он торжественно отъезжал за рубеж на отдых. Причем отъезжал с таким ви- дом, будто отдал много времени и энергии большому делу и теперь наступил долгожданный час потехи. Наблюдать его отъезд было очень забавно. Папаша изо всех сил пытался показать, что сильно устал, хотя дома он положи- тельно ничем не занимался, кроме тех ежедневных пустяков, которые рабо- той в любом смысле этого слова никак не назовешь. В эти поездки отец брал с собой только две вещи ("Где мои вещи?" - время от времени хохотал он в лицо провожающему его сыну) - свою прислу- гу - молодую филиппинку Терезу - и чековую книжку. Он старался выглядеть расточительным, как это часто бывает со скупцами, и даже не заботился о смене белья, заявляя, что приобретет все необходимое на месте. С филиппинкой Терезой отец сожительствовал почти открыто. Во всяком случае, об этом знали все соседи, все друзья отца и, конечно же, Реувен. Увы, это сожительство в конечном итоге стоило старику жизни. Он умер ровно через два года и пять месяцев после своего выигрыша в лотерею, умер от синдрома приобретенного от Терезы иммунодефицита. (Благоприобре- тенного, как говаривал впоследствии Реувен.) Эта неизлечимая болезнь наркоманов, гомосексуалистов и проституток свела пышущего здоровьем се- мидесятилетнего Шрагу Киттермана в могилу за каких-нибудь два месяца. Когда нотариус вскрывал завещание, Реувен вспомнил, что каждую третью субботу месяца папаша дразнил его угрозами о том, что не оставит ему ни гроша. "Деньги отправлю в Земельный фонд, а дом отпишу Терезке! А?!" - и он, кривляясь и гримасничая, ждал от сына положенной реакции. И, надо сказать, всегда дожидался. Нотариус вскрыл завещание, и через четыре недели после похорон отца, уладив все формальности со вступлением в наследство, Реувен Киттерман занял высокое положение в обществе. Кому-то эта фраза покажется некорректной. И вполне справедливо. В из- раильском обществе понятие "положение" вычисляется арифметически - по количеству нулей, следующих за первой цифрой в банковском счете. Этому обществу неведома алгебра аристократизма, неведомы темные мистические коридоры густолиственных родословных. Максимум, чем может кичиться мест- ный "дворянин", - это отдаленным родством с Теодором Герцлем или с одним из основателей ПАЛЬМАХа. Но такое родство пока еще никого не избавило от бедности и никого не облекло априорным правом на "высокое положение в обществе". Среди потомков великих сионистов немало простых обывателей и даже откровенно нищих людей. Впрочем, Реувен Киттерман об этом не задумывался. Он уверенно шагнул в круг относительно новых знакомств, уверенно бросил свою работу и уве- ренно решил жить в благополучной праздности, тем более что дивиденды от акций компании "G & W" давали ему такую возможность. Теперь, наверное, следует сказать о главном. Реувен Киттерман был снобом. Причем снобом, каких мало. В свое время он окончил сразу два университетских курса - компьютерный и филологический, был плотно начи- тан и кругло образован. Его характер формировался в медленном движении к гордому высокомерному одиночеству. И только отец - единственный, навер- ное, человек, который не замечал снобизма Реувена, - оставался досадной помехой этому поступательному движению. Вокруг Реувена все чахло. Женщины не выдерживали у него больше одной ночи. Некоторые даже вызывали такси, не дожидаясь утра, и уезжали, не попрощавшись. Дружбы, если таковыми можно считать его школьные и универ- ситетские привязанности, постепенно сошли на нет. Незадолго до смерти отца Реувен расплевался с последним своим приятелем по университету, Ай- зеком Кугелем, который жил в Торонто. Айзек передал Реувену по электрон- ной почте сообщение о том, что продает свой компьютер по причине нехват- ки денег, и предлагал переписываться обычным путем. Реувен отказался. Кугель, не имеющий доступа к электронной почте, утратил в его системе приоритетов всякую ценность. Любимым писателем Реувена был аристократ Пруст, любимым романом - "У Германтов". Реувен ценил остроумие Орианы, презрительно относился к Сва- ну, а главного героя не любил за то, что тот назвал герцога Германтского идиотом. Сны Реувена населяли чудовища. Это можно сказать без всяких преувели- чений, потому что люди ему не снились. И в то же время во сне он посто- янно общался с какими-то существами, похожими на манекенов. Они двига- лись чуть ли не на механическом приводе и разговаривали ржавыми голоса- ми, что заставляло Реувена - единственного живого персонажа этих снов - с одной стороны, испытывать к собеседникам глубочайшую симпатию, а с другой - ужасаться ее непонятной природе. Примерно раз в месяц он бывал пьян. Набирался виски в каком-нибудь шикарном баре, ехал домой на такси, раздевался догола и, не обращая вни- мания на прислугу, часами расхаживал по комнатам среди ваз и зеркал с телефонной трубкой у уха. В эти ночи он звонил кому ни попадя и во время нелепых пьяных разговоров строил перед зеркалом рожи, пытаясь выразить свое абсолютное презрение к человеческой глупости. Новый круг знакомств распался так же быстро, как и все прежние. Спра- ведливости ради надо сказать, что в этом кругу нашлись люди, которые достаточно высоко оценили знания и ум Киттермана, его действительно глу- бокую интуицию и завидную способность к независимому мышлению. Среди его новых знакомых были не только туповатые толстосумы, ограниченные бизнес- мены и пошлые высокопоставленные чиновники. В этом кругу вращались из- вестные писатели и киноактеры, прелестные фотомодели и знаменитые спортсмены. Были в этой яркой толпе и большие интеллектуалы, глубоко чувствующие и все понимающие скептики и даже редкие в любом обществе по- рядочные и нравственные люди, подобно жемчужинам украшающие своим при- сутствием любую кучу навоза. В этом кругу не только было с кем погово- рить, но и было у кого поучиться. Но, увы, Реувен Киттерман зашел в своем снобизме уже слишком далеко. В любом разговоре он улавливал душок банальности, любую остроту воспри- нимал с высокомерной ухмылкой, любой вежливый взгляд оценивал как прояв- ление легкомыслия и поверхностности, а в нежном рукопожатии усматривал признак животной распущенности. Каждый его жест уведомлял собеседника о его навязчивости, каждый взгляд, брошенный на женщину, напоминал ей о нравственном падении праматери, каждая пора его лица источала презри- тельное высокомерие. Он уже не различал в людях людей, и не различил бы Бога в Боге, если бы ему представилась такая возможность. В общем, новый круг его знакомств распался, оставив ему в наследство несколько мелких и ни к чему не обязывающих приятельств. Реувен, впро- чем, этого не заметил. Он продолжал жить поступательно, читая Сократа и Пруста, мучая компьютер, напиваясь раз в месяц и два-три раза в год пу- тешествуя по свету налегке, то есть без вещей. Такая жизнь его устраива- ла вполне, и он предполагал господствовать над витальностью по меньшей мере до семидесяти лет. В конце концов, он считал себя сократиком и не усматривал ничего опасного в том, что к зрелому возрасту не только отре- шился от людей, но и утратил бесценный для нормального человека опыт об- щения. Со временем он стал относиться к окружающим как к туристам из да- лекой дикой страны, их личностные качества поблекли и стерлись, и посте- пенно он перестал выискивать в многообразной юной толпе современных га- латей и аяксов. Впервые неоднозначность своего существования он ощутил через семь лет после смерти отца. Реувен попал тогда в больницу с сильным воспалением желчного пузыря. Подробностями своей болезни он не интересовался и даже не знал, по какой именно причине ему сделали операцию и что удалили. Но две недели на больничной койке внесли в размеренную одинокую жизнь соро- кашестилетнего сноба какое-то смутное беспокойство. Виною этому стал тот факт, что за все время пребывания Реувена в клинике его не навестил ни один человек. О нет, он вовсе не тяготился своим одиночеством, отсутствием друзей, родственников, семьи и т. п. Он презирал подобные человеческие слабости и за время болезни еще больше укрепился в этом презрении. Дело совсем в другом. Как это ни удивительно, Реувен Киттерман по- чувствовал тягу к учительству. Не в педагогическом смысле, конечно, а в метафизическом. Ему захотелось воспитать подобное себе существо, краси- вое и гордое в своем интеллектуальном и духовном одиночестве. Он вдруг вспомнил, что давно ни с кем не разговаривал. И ему захотелось выска- заться. Не исповедаться, не излить душу - все эти мещанские проявления он считал мерзостью, - а только высказаться на тему воссоздания живого из мертвого. (Киттерман, естественно, не отдавал себе отчета в своем снобизме и искренне полагал, что живым является именно он, а все ос- тальные - лишь мимикрирующие под живых мертвецы.) Выйдя из больницы, он с несвойственной ему энергией бросился на поис- ки достойного ученика. И сразу обнаружил, что ни один из знакомых ему людей не годится на эту роль. Писатель К. ответил Реувену тем же, чем тот в свое время отвечал ему, то есть высокомерным презрением, актер Д. пожал плечами и отвернулся. Единственная женщина, до разговора с которой Реувен позволял себе снисходить прежде, дочь министра в отставке, после утомительной беседы и двух стаканов крепкого коктейля предложила ему пе- реместиться из салона в спальню. Золотая молодежь, детки богатых пап и мам, мельтешившие под ногами, слишком пугали Киттермана своими бездумны- ми играми и отталкивающей непохожестью на людей. В общем, в поисках уче- ника Реувен потерпел полное фиаско. Однажды, бесцельно гуляя по старому Тель-Авиву, он увидел в витрине одной из мелких одежных лавок девушку-манекен. На ее грудь из papier-mache была накинута яркая майка, интимные места прикрывали корот- кие джинсовые шорты, а ноги, обутые в модные спортивные shoes, от колен- ных чашечек до щиколоток были сплошь испещрены мелкими трещинами. Сло- вом, это был обычный высохший от многолетнего стояния в витрине манекен, каких немало в небогатых магазинчиках, торгующих ширпотребом. К самым заметным особенностям этой фигуры следовало отнести полное отсутствие носа. Все было на месте - водянисто-голубые акварельные гла- за, ресницы из черной лески, выцветшие бледные губы и даже пикантная ямочка на подбородке. Все лицо было, так сказать, налицо. Отсутствовал только нос. На его месте зияла черная дыра, доказывавшая тот непреложный факт, что в голове у манекена гомерически пусто. Реувен остановился и долго всматривался в холодные черты. Вокруг ца- рила обычная толкотня и суета, шум, крики, рев автобусов, гомон много- численных посетителей кафе. И среди всего этого многообразия движения и жизни стоял хорошо одетый человек средних лет, стоял, упершись взглядом в витрину худой одежной лавчонки, не слыша шума и не видя вокруг ничего, кроме темного провала на мертвом лице. Город жил своей жизнью, Реувен - своей. Реувен вошел в лавку, а город остался снаружи. В лавке было пусто и темно, как в голове у манекена. Реувен не сразу заметил пожилого, низенького, расплывшегося и, судя по выражению лица, беспричинно веселого марокканца, сидевшего за прилавком на табурете. - Почему у вас девушка без носа? - спросил Киттерман напрямик. - Какая девушка? - марокканец опешил и на всякий случай оглянулся, не присутствует ли действительно в пустой лавке какая-нибудь девушка. - Эта, - Киттерман кивнул в сторону манекена. - Ах, эта, - расплылся в улыбке марокканец. Он понял, что с ним шу- тят, и решил подыграть веселому господину. - Это моя бабушка. Ее зовут Джульетта. Она старше меня на пятьдесят три года... Марокканец с трудом сдерживал смех и был похож на гигантский спелый баклажан. - Это меня не интересует, - отрезал Киттерман. - Почему она без носа? - Ах, простите! - и баклажан захохотал, тряся фиолетовыми щеками. - Я совсем забыл вас предупредить... Она... У нее... Вы не поверите... У мо- ей бабушки застарелый сифилис, и она никак не может его вылечить... И он залился одновременно и смехом, и слезами, сквозь которые еще в течение пяти минут советовал богатому господину быть крайне осторожным с его бабушкой Джульеттой. Но веселью торговца скоро пришел конец. Ему, простоявшему за этим прилавком сорок лет и повидавшему немало удивительного, пришлось-таки удивиться. Да так, что его потрясенный безудержным смехом организм вне- запно одолела жестокая икота. Богатый господин оказался сумасшедшим. Он потребовал немедленно про- дать ему эту ветхую куклу, причем выложил на прилавок сразу тысячу шеке- лей - пять купюр по двести. - Этого, надеюсь, хватит? - хмуро спросил он и, не дожидаясь ответа, сунул икающему торговцу визитную карточку. - Доставьте завтра по этому адресу. С тех пор жизнь Реувена Киттермана переменилась. Изменился и он сам. Его приятели нача

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования