Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Лирика
      Сельц Евгений. Новеллы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -
етало утрированные формы. В поли- тике, например, он принципиально держал сторону самого бездарного и со- циально опасного лидера. И когда тот проигрывал на выборах, Виктор хва- тался за ребро. - Еще одна неудача! - сетовал он. - Значит, конец света опять откла- дывается... Виктор ненавидел по-крупному. Он не опускался до частных подлостей, не вынашивал планы уничижения отдельного человека. Он ненавидел совокуп- ность. Поэтому максимальный ущерб, который он наносил Ойкумене, заклю- чался в ежедневном формировании полчищ черных ангелов. Они заполоняли собою пространство, тучами поднимались в небо, хлопали крыльями, выли далеко не ангельскими голосами, но никто, кроме Виктора, их не замечал. Так что в социальном плане этот мизантроп был опасен не более, чем хоро- шо отлаженный ядерный реактор. "Я понимаю, почему мой прадед стал астрономом. Он просто не мог отка- заться от удовольствия сознавать, что ни на одной из доступных нашим те- лескопам звезд нет никаких признаков жизни. В предисловии к своей моног- рафии прадед Лилиан так и писал: "Вычисляя новую планету на карте звезд- ного неба, я стремлюсь только к одному - указать человечеству еще один благополучно необитаемый уголок Вселенной". В возрасте сорока двух с половиной лет Виктор Грауб женился. В это было трудно поверить всем, кто хоть немного знал Виктора. Но его почти никто не знал. А сестра Далия лишь посчитала, что ее увещевания достигли цели. На самом же деле Виктор женился по любви. Грубой ошибкой было бы предполагать, что мизантропам это чувство недоступно. Единственное су- щество, до конца последовательное в своей ненависти к человечеству, че- ловеком не является. Оно - ангел. И зовут его Люцифер. Впервые Виктор встретил Лилиану на пляже. Это было глубокой осенью. Мизантроп, по старой своей привычке, гулял по мокрому песку вдоль моря. Девушка шла ему навстречу, и когда они поравнялись и посмотрели друг другу в лицо, Виктор впервые за многие годы не вспомнил о своем сломан- ном ребре. Они разошлись, не обмолвившись ни словом, а через неделю встретились снова. В выражении ее глаз было какое-то странное удовлетворение - удовлет- ворение серостью. Она, казалось, была во власти долгожданного отдохнове- ния, которое испытывает стайер, пробежав, наконец, свои двадцать пять кругов по стадиону и отлежавшись на футбольном газоне. Пляж являл собою картину покинутого наспех жилья. Песок был смят и замусорен. Но непреходящая для Виктора прелесть этой картины была в том, что вокруг не было ни души. Поравнявшись с Виктором, Лилиана произнесла: - Никак не могу надышаться... А вы? - И я тоже, - сказал Виктор и удивился своему спокойному тону. С это- го удивления и началась его первая и последняя любовь. Они поженились через месяц после этого разговора. Лилиане было двад- цать шесть лет. Она уже успела дважды побывать замужем, успела устать от жизни и во многом разочароваться. Она обладала сильной тягой к одино- честву, но предпочитала одиночество вдвоем. - Чтобы можно было кому-нибудь рассказать о том, как тебе хорошо од- ной, - поясняла она. Виктор поначалу пытался остановиться, прекрасно понимая, что делает что-то не то. Перед свадьбой он записал в своей летописи: "Я, подобно дрессировщику, кладу свою голову в пасть тигра, в гуманности которого совершенно не уверен. Наверное, я поступаю опрометчиво. Но меня несет течение, и я не могу сопротивляться. Будь что будет!" Первый год Виктор и Лилиана прожили в мире и согласии. Ранней весной они отправились в Новую Зеландию, где провели целый месяц в Южных Альпах. Жили дикарями в маленькой избушке, и им никто не мешал. Этой весною Виктор на редкость легко справился со своей традиционной хандрой. Через год у них родился сын. Его назвали Дрором. А через пять лет случилось то, что должно было рано или поздно случиться. После знакомства с Лилианой Виктор как-то незаметно для самого себя охладел к своему дневнику. Пять толстых тетрадей лежали в ящике письмен- ного стола. Этот ящик он запирал на ключ по привычке, привитой ему от- цом. Кроме "Летописи юродства", там хранились семейные реликвии - пос- ледняя записка прадеда, кортик, фотографии и вырезка из журнала "Коми- тет". Маленький Дрор внешне был больше похож на отца, чем на мать. Его нельзя было назвать очень уж симпатичным ребенком, если бы не выражения его чрезвычайно живого лица, сменявшие друг друга с неимоверной быстро- той. В первые два-три года жизни сына Виктор не обращал на него особен- ного внимания. Он был занят собой, пытаясь дать правильную и оконча- тельную оценку своему счастью. В этой связи его интересовал единственный вопрос: "За что?!" Виктор действительно сильно изменился. Он стал терпимей и мягче. Пе- рестал злословить про себя. Его уже не раздражала толкотня на тротуарах и рев отходящих от остановок автобусов, а когда он наблюдал, как соседс- кий пудель писает на клумбу возле дома, он даже испытывал нечто вроде умиления. "Лучшие годы моей жизни... - думал Виктор. - Я перестал замечать лю- дей, будто они вовсе не существуют. Как это приятно - ослепнуть после сорока! Кто бы мог подумать, что мне будет приятен этот толстый лавоч- ник, торгующий сигаретами, эта крикливая соседка, этот несносный верто- лет, кружащий над летним пляжем! Вот метаморфоза!.." Поздней осенью они с Лилианой каждую субботу ездили на тот самый пляж, где в свое время познакомились, и гуляли там часами, не произнося ни единого слова. Лилиана была на редкость сдержанной и тактичной женой. Трудно сказать, любила ли она Виктора. Но она очень тонко чувствовала, когда нужно помолчать, а когда сказать слово. И Виктор с благодарностью это замечал. Однажды - Дрору уже шел пятый год - Виктор вернулся с работы рано. Мальчик, как всегда, бросился встречать отца и обхватил его за колени. Виктор давно привык к таким бурным встречам и относился к ним, как к не- коему обязательному ритуалу, вроде вытирания подошв перед входом в квар- тиру. Но на этот раз, вместо того чтобы отделаться дежурным шлепком по попе и отвернуться, он заглянул сыну в лицо и остолбенел. Ребро, о су- ществовании которого он давно уже забыл, буквально взвыло пронизывающей болью. Лицо ребенка источало бесконечную, безоглядную, преданную, трепетную, первобытную любовь. Оно светилось непомерным счастьем. Оно сияло благо- дарностью к этому нескладному сорокасемилетнему мужчине, подарившему ему самое дорогое, что может подарить человек человеку, - право на существо- вание. Оно обещало жизнь, оно верило в жизнь, оно продолжало жизнь. Это лицо - лицо четырехлетнего Дрора Грауба - было слепым лицом юного чело- вечества, лицом Гомера, которое Виктор так старательно и удовлетворенно забывал в последние годы. Он начал приглядываться к сыну. И чем внимательнее он это делал, тем острее ощущал свою неполноценность, свое природное убожество. Сначала ему казалось, что Дрор чрезмерно любвеобилен. В нем проснулась подозри- тельность, всколыхнулись черные ангелы, дремавшие в самых темных нишах его души. Вскоре он с обреченностью калеки понял, что бесконечно завиду- ет своему сыну и что эта зависть гораздо сильнее всех остальных отцовс- ких чувств. - Ах ты, мой миленький цветочек! - говорил Дрор, целуя лепестки розы. - Не бей комарика! Лучше прогони его на улицу! - кричал он Виктору, когда тот скатывал в трубку газету перед ежевечерним карательным обходом квартиры. В один из пасмурных весенних дней Виктор открыл ящик письменного сто- ла и достал оттуда свою осиротевшую было летопись. В последней тетради оставалось еще несколько чистых страниц. "Уж эти-то страницы я допишу", - злорадно подумал он и ощутил болез- ненный толчок под ребром. Первая после длительного перерыва запись гласила: "Этого следовало ожидать. Я снова ненавижу. Ненавижу с еще большей отвагой, чем прежде, поскольку ненавижу собственное дитя, плоть от плоти. Я уже знаю опреде- ленно, что меня надолго не хватит. И, может статься, я стану первым че- ловеком на земле, который пожертвует собственной жизнью не во имя любви к ближнему, а во имя ненависти к нему. Жить осталось несколько стра- ниц..." С этой записи началось разрушение семейной жизни Виктора. Чуткая Ли- лиана очень быстро прозрела. Ей не надо было ничего объяснять. Как-то, вернувшись с работы, Виктор обнаружил, что она ушла. На его письменном столе лежала обычная в таких случаях записка: "Мне кажется, - писала жена, - нам с ребенком стоит пожить отдельно от тебя. С тобой что-то происходит. Что-то нехорошее. Я не знаю, что именно, но чувствую обреченность. С тобою мне было очень одиноко и счастливо. Я благодарна тебе за эти замечательные несколько лет". В начале марта 198... года Виктор Грауб дописал последнюю страничку своей летописи. Дописал какими-то бессмысленными, несвязными фразами, дописал - лишь бы дописать. Это был довольно пасмурный будний вечер. Солнце еще не зашло, но за окном было сумеречно. Никто не шаркал тапочками в подъезде, никто не кружил на вертолете над городом. Но всю эту замечательную обреченность портили запахи. После дождя воздух был насквозь пропитан ароматом травы, листьев, цветов. Эти запахи вновь, как и в прошлую, и в позапрошлую вес- ну, обещали всему живому новое цветение, новый круг беспечной слепой жизни. Виктор разложил перед собою все пять томов своей летописи, достал плоскогубцы, вытащил скобы, скрепляющие тетради, а затем стал методично мять густо исписанные цифрами и буквами листы. Вскоре перед ним образо- вался эверест бесформенной бумаги. Виктор принес большой жестяной таз, смахнул туда бумажную гору, вынес на балкон и поджег. Вернувшись в комнату, он выдвинул ящик стола и вытащил оттуда все се- мейные реликвии. Просмотрел желтые фотографии, перечитал статью про пра- деда Лилиана, затем собрал все это в кучу, смял, вынес на балкон и бро- сил в догорающий костер. На столе остались только записка и кортик. Виктор взял ножницы и об- резал записку прадеда так, чтобы она начиналась словами "Я не любил лю- дей" и заканчивалась фразой "Засим ухожу глубоко разочарованным в чело- вечестве". Ниже этой фразы вместо слов "Лилиан Грауб, астроном" Виктор нацарапал своим непонятным шифром: "Виктор Грауб, психиатр". Он пристроил записку в центре стола, придавил ее стаканом с каранда- шами, окинул взглядом утопающую во мраке комнату, затем положил ладонь левой руки на больное ребро, слегка раздвинул средний и указательный пальцы и свободной правой рукой потянулся за кортиком... Рон Мор называл свою жену Ио, хотя ее настоящее имя с именем древнег- реческой богини ничего общего не имело. Ее звали Шошана. И в этом Рон находил жуткое несоответствие. Она ни- чем не напоминала хрупкую лилию. Внешностью она вообще не напоминала растение, характером же (до своего драматического преображения) была по- хожа на спелый подсолнух. Это была крупная сильная женщина. Красивая той природной красотой, которую славяне безбожно определяют некашерной фразой "кровь с молоком". Кожа ее была на удивление белой. Не бледной, а именно белой, что крайне редко встречается в наших южных краях. Родители Шошаны репатрии- ровались в Израиль в пятидесятых годах из Польши. Ей тогда было пять или шесть лет. В Израиле она закончила школу и - непонятно каким чудом - университет. Шошана была женщиной. В том смысле, в каком женщиной мы называем Да- наю, Мону Лизу или Кармен. Казалось, что женщиной она родилась. В ней было что-то от Евы, что-то совершенно первородное и недоступное понима- нию современного человека. Ее руки нельзя было назвать изящными - они были достаточно пухлы. Впрочем, нельзя было говорить о ее руках или, скажем, плечах отдельно. Ее тело можно было представлять только в целом - столько органичности и гармонии оно источало. Иногда по утрам Рон смотрел на спящую жену и испытывал непонятное чувство нежности и страха, чувство, похожее на молоко, смешанное с кровью. С одной стороны, он прекрасно понимал, что это его женщина. С другой - ему было совершенно ясно, что она чужая. Чужая не ему лично, чужая всем и всему - людям, разуму, миропорядку, цивилизованному чувству. Когда Шошана спала, она принадлежала только сну. Когда она пела (слу- ха, кстати, у нее не было), она принадлежала песне. И даже когда они с Роном занимались любовью, она принадлежала самому процессу любви, а вов- се не конкретному мужу по имени Рон. Это его бесило. Временами он порывался развестись с женой. Но чем дольше они жили вместе, тем больше он понимал, насколько прочно прикован к этому странному существу, прикован тяжелыми стальными кандалами - ее равнодушием и чуждостью. Шошана являла собою некую смесь между женою Жан-Жака Руссо Терезой (как написал ее Фейхтвангер) и Кармен. Она никогда не была озабочена со- бою. Она жила так, как жила. В меру вольно, в меру скованно, - короче, так, как позволяла ей окружающая ее природа (если город Рамат-Ган можно хотя бы отдаленно сравнить с природой). Рон работал секретарем в адвокатской конторе. В свое время он закон- чил юридический факультет Тель-Авивского университета, но ни прокурором, ни адвокатом, ни судьей так и не стал. Он стал писателем. Три его романа вышли в свет в семидесятые годы. Они не имели громкого успеха, но, судя по реакции критики, это все-таки была хорошая литература. Четвертым романом Рона стал роман с Шошаной. Впервые он встретил ее на каком-то сабантуе в мастерской художника Мартина Лесса. Сабантуй был достаточно шумным, народу было много. Шошана сидела в углу и молчала. Даже в этой огромной студии с высокими потолками и гигантскими окнами она умудрялась заполнять свои телом большую часть пространства. Все до одного мужчины, присутствовавшие на празднестве, время от времени броса- ли на нее странные взгляды - тягучие, задумчивые, гипнотически-вожделею- щие. Бросал такие взгляды и Рон. - А ты разве не знаком с нею? - толкнул его в бок художник-стеклодув Ян Рош. - О, это уникальная женщина. Она позирует Мартину уже второй ме- сяц, и он никак не может закончить картину. Вернее, не хочет заканчи- вать. - Кто она? - спросил Рон. - Не знаю, - ответил Рош и пожал плечами. - Натурщица... К ним подошел подвыпивший Мартин Лесс. - Ну что, Рон, нравится тебе Шошана? - Он привык сразу брать быка за рога. - Классная телка. Ты не представляешь себе, какие спектакли устра- ивает она на сеансах!.. Как она раздевается!.. Это просто потрясающе!.. Мне порою кажется, что я никогда не напишу свою картину, - столько в этой Шошане всего намешано. Хочешь, приходи как-нибудь посмотреть! Тако- го ты никогда и нигде не увидишь... Через несколько дней Мартин позвал Рона "на сеанс". Рон шел в мас- терскую друга со смутным чувством. Он стеснялся увидеть там нечто непри- личное, что-то такое, за что ему будет стыдно, и Мартин это заметит. Толкнув высокую деревянную дверь на чердак восьмиэтажного дома в Север- ном Тель-Авиве, Рон обнаружил, что в мастерской, кроме Мартина, находит- ся еще несколько человек. Кое-кого он знал, некоторых видел впервые. Позднее Рон понял, что все они, так же как и он, были приглашены худож- ником "на спектакль". Публика сидела на стульях позади мольберта и беззаботно болтала. В центре зала - на расстоянии примерно десяти шагов от мольберта - стоял старый деревянный табурет. В студии было светло и просторно. До тех пор, пока в нее не вошла Шошана. Скрипучая дверь отворилась совершенно беззвучно. Но все почему-то мгновенно замолкли и, как по команде "равняйсь!", повернули головы. Рон, стоявший спиной к двери, оглянулся. Впоследствии он долго пытался по- нять, что же тогда произошло, пытался восстановить свои чувства в тот момент и никак не мог вспомнить, что толкнуло его обернуться. Он помнил только, что внезапно ощутил какое-то сладкое удушье. Так перехватывает дыхание, когда опускаешь лицо в благоухающий букет свежих полевых цве- тов. Шошана была в легком цветастом платье, какие, в общем, давно уже не носят. Разве что в отдаленных польских деревеньках. Но ей это платье шло самым чудесным образом. Этот легчайший радужный лоскут нежно обнимал те- ло Шошаны и местами казался почти прозрачным. "Буколическая девушка", - подумал тогда Рон. Ее лицо не выражало ничего. И вместе с тем источало какой-то непонят- ный свет, какое-то ароматное благодушие. Присутствующим она сказала "здрасьте!" и сразу прошла к табурету. Рон понял, что публичный сеанс Мартин устраивает уже не первый раз и про се- бя посетовал на безнравственную затею друга. Позже, когда он попытался высказать свои претензии к Мартину, тот резко оборвал его. - Ты плохо обо мне думаешь, - сказал он. - Это было впервые. И ты, как человек творящий, поступил бы на моем месте точно так же. Это был эксперимент. Поверь, ни с какой другой непрофессиональной натурщицей я бы так не поступил. Но мне хотелось проверить, как она поведет себя в присутствии такого количества мужчин. Ты же видел - никакой реакции. Она телка! Самая натуральная телка! Я, кажется, женюсь на ней... Но женился на ней Рон. Впрочем, об этом после. Шошана подошла к табурету, бросила на пол свою сумочку, села и стала снимать туфли. Выражение ее лица при этом не менялось. Полные руки дви- гались в задумчивой истоме. Истому источало все ее тело. Это была плас- тика Афродиты, вышедшей на песчаный пляж из средиземноморской пены и повредившей своей божественной наготой рассудки загорающих киприотов. Сняв туфли, она отбросила их в сторону плавным и вместе с тем пренеб- режительным движением ноги. Рону хватило бы и этого. Он уже готов был броситься к ней и поцеловать ее белую ступню. Ему казалось, что такое желание испытывают все присутствующие. Все, кроме Мартина, который, оче- видно, эти ноги уже неоднократно целовал. Под платьем у Шошаны не оказалось ничего, кроме ослепительно белого тела. Она смахнула с себя цветастый кусок материи, как нечто чуждое, на- зойливое, навязчивое. Смахнула одним плавным взмахом и предстала перед изумленной публикой абсолютно - как бы это поточнее выразить! - освобож- денной. Дыханье Рона вновь на мгновение прервалось. Нет, он вовсе не был потрясен красотой этой женщины, прелестями нагого тела, как сказал бы пошляк. Он был ослеплен космическим бесстыдством и в то же время цело- мудренной грациозностью, с какой эта женщина снимала с себя одежду. Цветастое платье Шошаны было, очевидно, сшито из очень легкой мате- рии. Подброшенное вверх, оно медленно, будто раскрашенное радугой обла- ко, опускалось на пол за спиною богини. Сама же богиня стояла, освещен- ная светом из окон, и смотрела на Рона (так ему казалось) полным добро- сердечного равнодушия (иначе не определить) взглядом. Она стояла, а платье летело. Струился свет, ленивое время еле-еле передвигало свои стрелки. А платье летело, создавая фигуре небожительницы контрастный ин- фернальный фон. Это длилось целую вечность. Если бы Рон мог тогда хотя бы пошевелиться! Если бы он мог сбросить с себя эти вязкие чары! В мастерской царила белая тишина. Слышно было, как в умывальнике па- дают в раковину долгие капли. Извне лился тяжелый золотой свет, обдавая своими волнами высокую обнаженную девушку, стоявшую посреди зала. Полная грудь Шошаны, ее покатый крепкий живот, сильные бедра, длин- ные, быстрые голени - все это грозило катастрофой каждому из присутству- ющих. Проклятое платье, наконец-то, уступило силам гравитации и с легким плеском растеклось позади табуретки маленькой цветной лужей. Шошана сце- пила кисти р

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования