Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Яшин Александр. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  -
выдохнул отец,- так я и знал, что это не щука. Непохоже было. Щука, она рвет, дергает, а елка, понимаешь, просто тянет, тянет и цепляется, потому что лодка-то движется. Саша тоже вздохнул с облегчением. - Папа,- сказал он,- может быть, щука все-таки была? Просто она метнулась на дно и сорвалась, а потом уже блесна зацепилась за елку. - Представь себе, я тоже так думаю, сынок. Все-таки щука была, и не маленькая. Даже очень большая, прямо тебе скажу. Всегда с крючка срывается только самая крупная рыба, спросите об этом любого рыбака. И хорошо, что мы поволновались, пережили все это, хоть и не поймали щуки. Мы ее тащили, вот что важно! Когда первая схватилась, второй взяться будет уже легче. Значит, блесна хорошая, и действовали мы правильно. Завтра начнем сначала. На другой день они также с утра ходили с дорожкой целый день, но, кроме травы и коряг, ничего им озеро не дало. А вечером пошли за молоком и попутно, когда уже ничего не ждали, ни на что не надеялись, поймали двух щук. Это было началом. Оказывается, и впрямь, важно было начать. Потом отец научился ловить рыбу и удочками. Мать едва успевала ее чистить. - Теперь дней десять проживем наверняка,- говорила она. Десять дней отец удил рыбу, не разгибаясь, с утра до ночи. Даже спать некогда было. А после десятидневного рыбного угара появились раки. 10 августа 1960 г. РАКИ Утром по прибрежью мимо нашего дома пробрела группа деревенских ребятишек, напомнившая нам рыболовов с картины Перова. В мелкой воде ребята переворачивали камни, коряги, ощупывали руками всякие углубления в береге и время от времени что-то клали в ведро. Что? Мы - к ним, к ведру: - Что у вас? А у них полведра раков. - Значит, здесь и раки есть? - Сколько пожелаете,- важно, по-взрослому сказал один из раколовов. - Вот как, значит, их ловят! - Да, вот так, значит, их и ловят! - А вы любите есть раков? - Кто же их ест? Мы их для наживки,- окуни хорошо берут. - Здорово! Но почему же мы тут живем, а раков не видим? - Смотреть надо уметь! Ребятишки ушли, а мы снарядили целую экспедицию и двинулись по отмели вокруг острова раков ловить. Вместо ведра взяли с собой садок, купленный в Москве в магазине "Спортсмен-рыболов" и предназначенный для рыбы, но для рыбы-то и непригодный из-за того, что у него слишком крупные ячейки - рыба чуть поменьше ста граммов из него просто вываливалась. Но раков нигде не было. Мы их не видели. Мы привыкли видеть раков красных, а живые они были не красные. Первого живого рака в воде увидела мать спустя несколько дней после этого. - Я счастливая,- хвалилась она,- мне во всем везет. Рак вылез из-под мостков, из груды камней, когда мать чистила свежую рыбу. Он был нетороплив и осмотрителен- вылез и пополз к рыбным остаткам, пополз нормально, вперед, а не назад. Мать ахнула от неожиданности, и он, видимо, заметил ее. Его хвост, знаменитая раковая шейка, вдруг быстро-быстро заработал, загребая воду под себя, клешни вытянулись, и рак поплыл, поплыл на этот раз назад, а не вперед и быстро, как рыба, и мгновенно очутился у самого берега. Теперь его ничего не стоило взять. Но как взять? Чем взять? На истошный крик матери: "Рак, рак!" - мы сбежались все, как если бы она закричала: "Волк, волк!" Чем взять рака? Руками? Эге! Дураков нет, он живой! И пока мы гадали, мудрили, пока нашли сачок - рак исчез, уплыл от берега так же быстро, как рыба. Не такой уж он неуклюжий. Но после этого случая мы стали видеть раков в воде: оказывается, очень важно было разглядеть первого. Потом от них уже отбою не было. Они попадались даже на удочку, когда мы ловили окуней на кусочки плотвы. Схватит рак наживку, клешнями поведет, ну, думаешь, сейчас вытянешь из воды какую-то большую рыбу, а это рак, только рак. Ловлей раков мы увлеклись на несколько дней. О выезде со Сладкого острова опять и думать было нечего. Тревожило только то, что в Москве остались дочери, жалко было, что их нет с нами. Уж мы бы их поподчевали ухой, придумали бы путешествия и по Новозеру и по Андозеру, угостили бы их раками!.. А главное, некуда было бы нам торопиться - вся семья в сборе. Оттого и торопятся домой, что там кто-нибудь ждет... кто-то остался. По утрам мы заглядывали сначала под лодки, перетаскивали их с места на место и собирали раков под ними. Пользовались сачком. Но понемногу стали привыкать брать их руками. Это оказалось не так просто: надо было преодолеть условный страх перед ними. Рак пугал, поднимая свои клешни, и нападал. Но щипки его были слабыми: ухватится он за палец, его и вытащишь. Попробуйте! Самым бесстрашным из нас оказался младший Миша, на него условные рефлексы пока не действовали. Он только удивлялся, что живые раки оказались очень мягкими и что они умели быстро плавать. - Это они скорости переключают! - пояснял ему Саша.- У каждого, видно, есть коробочка скоростей, как у машины. Раков мальчики научились есть быстро, как семечки лущить. 9 августа 1960 г. МОРЯКОМ БУДЕШЬ! Лодки на Сладком острове - единственно пригодный и всеобъемлющий транспорт, на все случаи жизни. Ни машина, ни лошадь здесь не пригодны. Нет лодки - вы отрезаны от всего мира. Лодка является и орудием и средством производства. На лодке мы добывали себе пищу: ездили за молоком на соседний островок Шиднем, за хлебом и прочими продуктами в Карлипки, на лодке ловили рыбу и просто катались, отдыхали. Обычно за веслами сидел отец, старший сын на корме - либо с рулевым веслом, либо со спиннингом, который мы просто использовали в качестве дорожки мать и Миша - на положении пассажиров и указчиков. Так как все лодки, находившиеся в нашем ведении, безбожно протекали, то либо мать, либо Саша постоянно на ходу вычерпывали воду. Для этого в одной лодке была банная деревянная шайка, в другой ржавое дырявое ведро, в третьей - белый ковш из дюраля без ручки. По мере того как мальчишки привыкали к воде и взрослели, им разрешалось все чаще садиться за весла. Миша тоже научился грести - уже по одному этому Сладкий остров должен запомниться ему на всю жизнь. Но Мише этого было мало. Он хотел, чтобы ему разрешили выходить на озеро одному без сопровождения, без указчиков. И ему разрешили наконец. Для этого случая выбран был очень ясный, очень тихий день. Только Новозеро отличается в этом отношении удивительным непостоянством. Ветер налетает здесь сразу, словно выжидает удобного случая где-то на берегу в лесной полосе. Налетает - и поднимаются на озере сразу не волны, а валы с гребешками, летит пена, свистят камыши. Говорят, такой же дурной характер и у Белого озера. Только оно еще дурнее. На Белом озере ни одного года не обходится без жертв среди рыбаков. Весь наш остров продувается насквозь, так же как просвечивается, и кажется, пронесется ветер с одного берега на противоположный и - конец шуму. Опять озеро становится таким же, как было - спокойным, углубленным в себя, сосредоточенным. Но за эти несколько минут шурум-бурума оно может наделать беды. Особенно если лодка мала. А у Миши лодка была небольшая и полусгнившая, к тому же Миша сразу захотел, конечно, похвастаться: - Саша, смотри, куда я поеду, на каменную гряду! Направил Миша лодку к каменной гряде, к камышам на середине озера, а ветер тут как тут - вылетел из-за укрытия и давай шуровать. Зашумели волны, вздыбилась пена, как в прачечной, в корыте, летят хлопья в лодку. Испугался Миша. А на берегу - мать. Не успела толком подумать, как быть, переполошилась и завопила: - Миша, назад! Миша, утонешь! О, господи, и отца нет. Где отец?.. Миша, утонешь! Услышал Миша крик матери, испугался еще больше. Разворачивает лодку к берегу, а ее захлестывает волной, справиться силы не хватает. Заплакал Миша и оттого еще больше ослаб, весла из рук вываливаются, совсем мочи не стало. "Утонешь!" - звучит в ушах вопль матери. А тонуть ему не хочется, хочется в Москву вернуться, он еще и в школе не учился. Брызги водяные и слезы слепят глаза. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в эту минуту не появился на берегу отец. Сложил отец руки рупором и закричал, будто ничего не случилось: - Правильно, сынок, гребешь, хорошо гребешь! Ничего не бойся, ты теперь станешь настоящим моряком. Слушай меня! Держи лодку носом к волне, к берегу не поворачивай. Против волны греби. Не спеши. Ударь левым веслом, еще раз левым. Молодец, сынок, хорошо! Правильно гребешь! Кричит отец, а сам вторую лодку с берега толкает. Стал Миша налегать на левое весло, перестали волны бить в борт лодки, и он успокоился. - Я не боюсь, папа, ты не волнуйся, я сейчас! - закричал он. Успокоился Миша, и озеро успокоилось, ветер стих, волны спали. И Миша благополучно причалил к берегу. Мать кинулась обнимать его, а отец только руку по-мужски пожал: -- Молодец, сынок, моряком будешь! 1 августа 1960 г. Мичуринец КРАПИВНОЕ СЕМЯ Недобрых людей в народе называют крапивным семенем. Немало на свете и самой крапивы. Вокруг нашего дома крапива разрослась густыми большими кустами. Высокая, жирная, ядовитая, она не дает никому проходу. Я говорю сейчас о крапиве настоящей, подлинной, о крапиве в прямом, а не в переносном смысле. Молодую, ее можно еще использовать для щей, а разрастется, загрубеет, не выполешь вовремя - тогда беда с ней. Берет верх, наступает, теснит, наглая, жжет, житья не дает. Каково же семя у этой, у настоящей крапивы? Кто его видал - это крапивное семя? Как оно растет, откуда берется? Хоть бы из интересу взглянуть на него. А попробуй взгляни! Как его возьмешь - жжется крапива. Пропадает у людей всякий интерес к крапивному семени. "Лучше не связываться!" - говорят. Сторонятся. И растет крапива рядом с жильем человеческим, на самых обжитых местах, на самых тучных землях - под окнами изб, вдоль заборов и стен, на приусадебных участках,- растет на глазах у всех. Где люди, там и крапива. Растет и жжется. А этим летом одолели нас еще комары. Погода стояла дивная весь июль - только бы радоваться ей, снять с себя всю лишнюю одежонку, загорать по целым дням с книжкой в руках, спать на открытом воздухе. А попробуй позагорай, когда вместе с хорошей погодой появились сонмища оводов. Попробуй поспи на воздухе, когда с сумерек, неизвестно откуда взявшись, налетают полчища комаров, как исчадия ада, как тьма тмутараканская, и всю ночь бесчинствуют, жалят, нудят неторопливо, лезут в нос, в глаза, в рот, в уши. Они изводят, выматывают все силы, а слабого, да еще городского, не привыкшего с детства к такому комариному глумлению над человеком, они могут довести до истерики. Перед сном мы топили плиту и наполняли всю квартиру дымом и нередко спали в дыму, потому что открывать окна для проветривания или снимать с них марлю боялись. Вдобавок мы натирались кремом "Тайга" - от чего он помогает, мы так и не смогли понять, только не от комаров, и еще старались на ночь одеться так, чтобы открыт был один нос. Но, кажется, ничего по-настоящему не помогало. Комары грызли нас. Было лишь одно радикальное средство против них: усталость. Усталость до смерти, до отупения, до апатии, до полного равнодушия ко всему окружающему. При такой усталости,- а уставали мы в основном на рыбалке,- чувствуешь комариные укусы, только пока падаешь в сено. - А, проклятые! Крапивное семя! - скажешь, бывало, добравшись до постели.- Ешьте! Все равно придет и на вас погибель. Время свое возьмет. И вас прихватит морозом, осень не за горами. Скажешь - и уснешь до утра. А утром пригреет солнце, и комары исчезают. Куда? Да куда бы ни исчезли, только бы исчезли,- вероятно, туда, откуда и появились. Не хватает еще, чтобы мы этим интересовались. Обидно только, что ни дожди, ни ветры не могут с ними покончить раз и навсегда. Если бы не случай, так ничего и не узнали бы мы ни о комарах, ни о крапивном семени. Как-то поздно вечером мы поленились или не успели почистить рыбу, и мать положила ее на ночь в крапиву. Утром за ней пришел Саша и взвыл. -- Там пчелы, рой! - закричал он. А потом: - Это комары! Сколько же их тут! Вот оно, крапивное семя! Взяли мы палки и пошли вокруг дома по крапивным местам. Ударишь палкой по кусту - действительно комары. Ударишь по другому - больше того. Но только в тени. На солнце днем комары не хоронятся, как, впрочем, всякая нечисть. Так вот ты какое, крапивное семя! Разыскали мы косу и скосили всю крипиву вокруг дома. Честное слово, легче жить стало. Только надолго ли? Разве всю нечисть можно извести? Только и надежды что на время - оно должно взять свое. 13 августа 1960 г. Мичуринец СУДАРЕВА ЛОДКА Был один день, бедственный для Сладкого острова. Казалось, все рушится, вся его прелесть исчезает навсегда. Шестнадцатого июля вслед за ленинградским полковником с семьей приехали вологодские литературные деятели - два поэта, редактор комсомольской газеты с семьей и директор областного издательства с семьей же - итого человек десять - пятнадцать. Ну, можно сматывать удочки - не будет ни рыбы, ни поэзии! Но редактор газеты скоро уехал, потому что газету все-таки выпускать надо полковник отправился добирать свой туристский маршрут, строго вычерченный на военно-топографической карте самый юный из поэтов, Васенька, жаждал быть на людях, и только на людях, так сказать, в гуще борьбы, где "страсти роковые и от судеб защиты нет" сыновья издателя подняли бунт против своего папы и сбежали в областной центр, потому что здесь не было ни футбольных ристалищ, ни джазового ерничества. За ними вскоре выехал и сам издатель с женой. Остался с нами один позт, настолько же неторопливый и мудрый, насколько немолодой. Он видел в жизни немало всяких роковых перемен, прошел, как говорится, огни и воды и знал цену одиночеству. Писал ли он что-нибудь, неизвестно,- в его положении редко кто пишет, и это, наверно, к лучшему. Он стал работать. С соседнего, с Красного острова он привел заброшенную лодку и начал ее ремонтировать. Топор был. Пила была - старая, ржавая, но пила. Были спички, чтобы разводить костер. Ну, и конечно, перочинный нож. Больше ничего не было. А требовалось многое: гвозди разных размеров, пакля, чтобы проконопатить лодку, битум или вар, чтобы замазать щели, запломбировать их, котел, чтобы варить битум, какой-нибудь черпачок для разлива смолистого варева. Как известно, даже Робинзон имел далеко не все, чтобы начать жить и работать на необитаемом острове, но все-таки имел гораздо больше, чем наш поэт. Но главное, что необходимо было иметь для ремонта лодки - самое лодку. Ее-то, как выяснилось после, у поэта и не оказалось. Но он усердно взялся за работу. На то он и был поэт, а не Робинзон Крузо. Ранним утром поэт выходил из своего особнячка, крылечко которого напоминало предбанник, и, осмотревшись и потянувшись, скрывался за камышами. Нос у него обгорел и лупился. Вскоре его голова без единого всплеска отплывала от берега и повертывалась на воде, как на широкой тарелке. Ни одной волны, ни круга, ни даже ряби! Это было удивительно, потому что даже водомерки, скользящие по озеру, даже мотыльки, упавшие на его зеркальную гладь, и те оставляли за собой какой-то след, пусть мгновенный, незначительный... Поэт не оставлял после себя никакого следа, он не плыл, не порхал, а между тем продвигался вперед, вроде одноклетчатого существа. Он переливался, как амеба. О том, что поэт не фыркал, не сопел, не отдувался - и говорить было нечего. На поверхности озера не было ничего, кроме живой, бесшумно моргающей и бесшумно передвигающейся головы. Сделав небольшой круг, голова возвращалась к камышам и исчезала. А через пять - десять минут оттуда снова выходил поэт, неторопливый, спокойный и просветленный. Кожа на его красном носу лупилась еще больше. Чем и когда и как питался поэт - одному богу известно. Рыбы не ловил, ягод не собирал, ни корней, ни червей из земли не выкапывал. Но он не худел и всегда был благостен и доволен собой, значит, какую-то пищу употреблял, кроме духовной. Работал поэт с упоением, но не спеша. Нельзя было сказать, что у него сам топор вот так и ходит, так и тычет долото. Костер не потухал целый день. К костру поэт тащил все, что удавалось найти на острове и в воде. Так, в мусорной яме он обнаружил чугун с отбитыми краями, который заменил ему котел. Паклю натаскал из пазов домика, в котором жил. На подоконниках между летними и зимними рамами буграми лежала вата - он и ее использовал как паклю. Гвозди вытаскивал отовсюду, где находил их, даже из собственной табуретки, из-за чего та в конце концов развалилась. Из воды был извлечен ржавый металлический прут, им поэт пользовался как паяльником, когда заделывал битумом щели в лодке: прижмет кусочек битума к борту лодки и растапливает его каленым прутом. Похоже, что эта работа давно была знакома поэту. Мы восхищались методичностью, с какой он проделывал одно и то же по нескольку раз, пока не добивался какого-то результата. Восхищались его терпеливостью и упорством. - Труд на пользу! - сказал я как-то, подходя к костру. - Спасибо. Но будет ли польза, еще неизвестно. О какой вы пользе говорите? - О лодке. Спустите лодку на воду, и она будет служить вам. - Я на днях уезжаю. Вероятно, не успею закончить. - А вы закончите. Другие сядут в лодку - о вас добром вспомнят. Вот и памятник нерукотворный. - Зачем мне памятник? Сам труд доставляет удовольствие. Я о пользе не думаю. Просто работаю, и все тут. Самым трудным для него было установить уключины, старые поржавели и погнулись. Поэт отыскал на поваленном и полусгнившем телеграфном столбе два крюка с изоляторами. Изоляторы разбил, крюки раскалил на костре и выпрямил. "Кузнец, настоящий кузнец!" - восхищались мы. Один борт лодки треснул, когда поэт забивал уключины, но это было уже не так страшно. К вечеру все было склеено. Два дня ушло на то, чтобы вытесать весла. Для весел поэт снял с крыши своего дома две тесины. "Столяр, настоящий столяр-краснодеревщик!" - восхищались мы. Накануне отъезда с острова поэт заявил, что работу он все-таки успел закончить. Правда, сказал он об этом без воодушевления. А мы восхитились еще больше: дескать, для него это обычное дело. Старый мастер! Золотые руки! Торжественно проводив поэта, всячески славя и превознося его, мы решили опробовать творение его рук и ума. Сели в лодку трое, налегли на весла, выехали на середину озера и... нахлебались воды. Гнилая лодка развалилась. Ненужная бессмысленная работа! Неужели он так и стихи пишет? Для чего, для кого? 1 сентября 1960 г. Мичуринец НОВАЯ СЧИТАЛКА Мы с Мишей играли на берегу Новозера в прятки. Пользовались считалкой про зайчиков. Вдруг охотник выбегает, Прямо в зайчика стреляет. Ай-ай, Ой-ой, Умирает зайчик мой! -- Жалко! - сказал Миша. - Кого? - Зайчика. И мы с Мишей решили тут же пересочинить детскую считалку так, чтобы зайчик не умирал. Предлагаем нашим друзьям новый, оптимистический вариант старой считалки: Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик погулять. Кто-то в зайчика стреляет - Он бежит, не умирает, Не желает умирать. Раз, два, три, четыре, пять. Миша несокрушимо верил в силу слова. - Теперь зайчиков в лесу будет много! - сказал он. - Оптимистическая считалка! - Что это такое, оптимистическая? Я

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору