Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Балашов Д.М.. Похвала Сергию -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -
, глуздырь! Потешил меня, а теперя ступай отсель, пока я пса с цепи не спустил! Ну?! - рявкнул он, шагая к Варфоломею. Варфоломей поднял правую руку, примериваясь схватить колдуна, в свою очередь, за воротник. - Ты убил, - повторил он сурово и тихо, - и должен покаяти в том! - Тебе, што ль, сопливец? - возразил, щурясь, Ляпун и вновь взревел: - Вон! В дому моем!! Вон отселе!!! - И - кинулся вдругорядь. Но тут Варфоломей, изловчась, рванул его к себе за предплечье и, развернув на прыжке затылком к себе, ринул в дальний угол, в груду копыльев. - А, так... ты так... Ну, постой, погоди... - бормотал Ерш, возясь на полу, не поворачивая лица к Варфоломею, а руками лихорадочно ища какое ни на есть оружие. - Оставь, Ляпун! - возможно спокойнее сказал Варфоломей. - Меня не убьешь, да и я не с дракою к тебе пришел. - Не с дракою? - лихорадочно возразил Ляпун, стоя на коленях и не оборачиваясь. - Не с дракою! А хозяина в ево дому бьешь! Да и небыль сплел на меня. Ково я убил?! - прокричал он, вскакивая и поворачивая к Варфоломею искаженное, едва ли не со слезами лицо. - Ково? Ну?! Ково? бормотал он, наступая на Варфоломея. (В руке колдуна приметил Варфоломей длинное сапожное шило). - Тишу Слизня ты убил! - возразил Варфоломей и, сделав шаг вперед, метко схватил Ерша за запястье: - Брось! - Вывернутое шило со стуком упало и закатилось под кадь. Обезоруженный, тяжко дыша, колдун угрюмо, исподлобья, давящим недобрым взглядом уставился на Варфоломея. Взгляд его именно давил, казалось, имел весомую тяжесть, и Варфоломей, вспомня, что баяли про дурной глаз Ерша, начал про себя читать Исусову молитву. Минуту и больше пьяный колдун пытался взглядом устрашить Варфоломея, пока наконец не понял, что молодой барчонок ему не по зубам. - Молод, молод, - процедил он сквозь зубы, - а уже... - Не пугай, Ляпун, - отмолвил Варфоломей, выдержав взгляд колдуна, не пугай! Покайся, лучше! - Каяти мне не в чем! И ты мне - не указ! Мертвое тело - дело наместничье. К Терентию Ртищу иди, коли доводить хочешь. Токо преже докажи, что я ево убил, а не кто другой! Да ево и не убили вовсе, а бревном задавило, слышь? - Слышу. Ты убил. Был я на месте и дерева те глядел сам. И не скоморошничай передо мною! Ты убил, - отмолвил Варфоломей. Вновь наступила тишина. Видать, Ерш молча обмысливал сказанное. Наконец он поднял на Варфоломея обрезанный взгляд, молвив с кривой полуулыбочкой: - А хошь и убил, не докажешь! - и опять наступила тишина. - Ты сам должен пойти и покаяти в том! - твердо сказал Варфоломей. И не к Терентию Ртищу сперва, а к батюшке Никодиму, духовному отцу твоему. Ляпун шатнулся, подумал, усмехнув задумчиво. Склонил голову набок: - С тем и пришел ко мне? - С тем и пришел, - как можно спокойнее отмолвил Варфоломея. - Молод ты ищо! - возразил Ляпун, покачивая головою. Он уже заметно отрезвел. - Молод и глуп. Кто ж, по-твоему, сам на себя доводит? Ты хошь видал таких? Али, может, тово, в житиях чел? Дак и все одно, не твое то дело! Был бы мних, старец, куды ни шло! А таких, как ты, много ходит, да всем, поздно ли, рано, окорот бывает, внял? И не тебе, боярчонку, о правде баять да о душе! Ково за правду ту наградили и чем? Какая мне с того придет корысть? Петлю накинут да удавят! Всяк в мире сем за свою выгоду держит! Ты мне: покайся! А я тебе: - не хочу! Вот и весь сказ! Ну и... иди... Иди, говорю, ну! Варфоломей на мгновение растерялся. В самом деле, он не мних, не священник, и не его право - требовать покаяния от преступника. Но отступать было уже нельзя, да он и не собирался отступать, не затем брел сюда один зимнею ночью. - Пойми, Ляпун, - сказал он возможно строже и спокойнее, - я знаю, что ты убил Тишу Слизня, и мог бы прийти не к тебе, а к наместнику. Я пришел к тебе, ревнуя о душе твоей, которая, иначе, пойдет в ад. Не важно, накажут тебя или нет. Сколько тебе осталось лет жить на этом свете? А там - жизнь вечная. И ты сейчас губишь ту, вечную жизнь, обрекая душу свою на вечные муки! Ты должен покаяти пред Господом и получить ептимью от духовного отца! Должен спасти свою душу! - Дак тебе-то что! - выкрикнул Ляпун. - Моя душа гибнет, не твоя! Дак и катись к... - Он вновь произнес неподобные срамные слова. - Я должен заставить тебя покаяти, Ляпун! - ответил Варфоломей. Возможно мягче и спокойнее он заговорил о том, что знал и ведал с детства. О Господней благости, о терпении и добре и о том ужасе, который ожидает за гробом нераскаянного грешника. - Там ничего нет! Понимаешь? Ничего! Даже в котле кипеть, и то покажет тебе благом великим! Он говорил долго, и колдун слушал его сопя, но не прерывая, сумрачно вглядываясь во вдохновенное лицо рослого отрока. - Не понимаю я тебя, - молвил он, помолчав, когда Варфоломей выговорился и смолк. - Словно и не мних ты, а баешь - чернецу впору... Омманываешь меня! - возвысил голос Ляпун. - Прехитро наговорил, а поди-ко! - он вдруг сложил дулю и сунул ее под нос Варфоломею: - Не хочу и не буду, не хочу! - забормотал Ляпун быстрою частоговоркой. - Сколь душ изгубил, все мои, вота! - Али доведешь?! - выкрикнул он, кривясь, заглядывая снизу вверх в отемневшие глаза юноши. - Доведешь?! - переспросил Ерш судорожно, - видал, што ль?! - выкрикнул он в голос. - Почто ж ты человека боишься, видавшего преступление твое, а Господа, который видит все с выси горней, а ангела своего, что за плечами стоит, не боишься и не покаешь ему? - сурово вопросил Варфоломей. Крест-от есть на тебе? Перекрестись! - приказал он, возвысив голос. Ляпун забегал глазами, поднял, было, руку, коснувшись лба, пробормотал: - Чур меня, чур! Да ты юрод, паря, ей бо, юрод и есть! бормотал он, отступая к стене. - Перекрестись, ну! - не отступал Варфоломей, - знаю про тебя все и зри! Не страшусь! И глаз твой дурной не волен надо мною! Господь моя крепость! - с силой продолжал Варфоломей. - Час твой пришел, уже, молись! Ерш, не отвечая, вдруг упал на оба колена и сложил руки перед собой: - Чур меня, чур! Господь... Владычица... Дивий старец, камень заклят, духи горние, духи подземельные... - Перестань! - приказал Варфоломей, морщась, и сам стал читать молитву над склоненной головою Ляпуна. Тот вдруг согнул шею, весь затрясся, словно отходя от холода, забормотал неразборчивее, быстрее, слышалось только: "Свят, свят, свят..." - Где у тебя икона?! - вопросил Варфоломей. - Помолим вместе Господа, а после дойдешь со мною в дом церковный! - Пойду, пойду... - бормотал Ляпун, все ближе подползая на коленях, пока Варфоломей, отворотясь от него, отыскивал глазами в красном углу чуть видный отемнелый лик какого-то угодника. Став на колени и через плечо оглядев колдуна, Варфоломей повелел ему: - Повторяй! - И начал читать покаянный канон. Сзади доносилось неразборчивое бормотание. - Яснее повторяй! - приказал, не оборачиваясь, отрок. Страшный удар по затылку ошеломил Варфоломея. Перед глазами разверзлась беззвучная, все расширяющаяся серая пелена и в эту сыпучую пелену, в муть небытия, рухнул он лицом вперед на враз ослабших ногах. Что-то - то ли молодая кровь, то ли промашка Ляпуна, - спасли Варфоломея. Сильный удар лицом о мостовины пола тотчас привел его в чувство. Вскочив, еще мало что понимая, и безотчетно оборотясь, он узрел, словно в тумане, безумные глаза Ляпуна и вздетый над его головою топор. Рассуждать было некогда, следовало или кинуться в двери и бежать, бежать стремглав, спасая себя от смерти, или... В какую-то незримую долю мгновения он узрел и дверь, и расстояние до нее, измерил мысленно путь от крыльца до калитки и в следующую долю мгновения кинулся к Ляпуну и вцепился руками в топорище вознесенной для очередного удара секиры. Рванув, он вырвал было топор из рук Ерша, но тут же его шатнуло, волна слабости пробежала от закружившей головы к ногам, и в ту же секунду топор вновь оказался в руках у Ляпуна. Собрав всю свою волю и силы, не позволяя убийце отступить для нового замаха, Варфоломей вновь вцепился в скользкое от крови топорище, и началась страшная, молчаливо-яростная борьба, борьба воистину не на жизнь, а на смерть. И только тяжкое сопение да неуклюжее топтание сплетенных тел нарушали давящую тишину. Едва переступая немеющими ногами, Варфоломей доволокся до середины избы и приник к тяжелой кади с вонючей жижей, в которой квасилась кожа. Ляпун сейчас был сильнее его, и Варфоломею, чтобы удержаться на ногах, надо было опереться о что-нибудь. Однако и тут его выручила прежняя выдержка. Одолев слабость в ногах и не позволяя себе ни одного лишнего движения, Варфоломей, крепко обнявши топорище, за которое отчаянно дергал Ляпун, начал постепенно отдавливать секиру вниз. - Пусти! - хрипел Ляпун, - пусти... Брошу... Слово... - Не бросишь... Сам пусти! - Вот хрест... Пусти, ну! Ляпун изо всех сил рванул топор на себя, не видя, что Варфоломей зацепил лезвие за край кади. - Пусти! Уйду... Пусти! - Ты... убийца... Тебе... не будет спасения, понимаешь? Отдай топор! - говорил меж тем Варфоломей, надавливая на рукоять. - Убьешь! - Не трону... Дурень... Оставь топор... Богом клянусь, не трону я тебя! Он одолевал-таки. Ляпун, не отпуская рукояти, клонился все ниже и ниже и вдруг, выпустя топорище из рук, стремглав ринулся в угол и распластался там по стене. - Пощади! Варфоломей стоял, еще не понимая своей победы. В голове звенело. От крови промокло все - и свита, и рубаха. Теплая жижа сочилась у него по спине и груди. Он поднял топор. Сжал изо всех сил скользкое топорище и, не отводя взора от побелевших, полных смертного ужаса глаз Ляпуна, сделал к нему шаг, и другой, и третий. В углу, наискосок от них, стояла большая изрубленная колода для мяса. И Варфоломей, продолжая глядеть прямо в лицо Ляпуну, изо всех сил (тьма на миг опять заволокла очи) вонзил топор в колоду, погрузив светлое лезвие почти до рукояти в щербоватое дерево. В ушах все стоял и ширился звон. Ноги онемели, и чуялось - стоит наклониться, и предательская тьма охватит его и увлечет вниз, в небытие. - Помни, Ляпун, - сказал он отчетливо и громко, - из утра надоть тебе быти у священника и покаяти во гресех своих! Ерш все так же пластался по стене, недоуменно смаргивая, с безмерным удивлением и страхом взглядывал то на Варфоломея, то на угрязшую в колоде секиру. "Почто не убил?" - казалось говорил его взгляд. - Помни, Ляпун! - повторил Варфоломей, кое-как нахлобучивая шапку на разрубленную голову. Рывком открыв дверь (его опять повело головокружением), Варфоломей вывалился в темень ночи, на холод и мороз, сошел, не сгибаясь, по ступеням и, не обращая уже внимания на беснующегося пса, деревянно зашагал прочь от предательской избы. Ноги повели его к дому, но на середине пути он остоялся, чуя озноб и колотье во всем теле, и повернул вспять. Казать себя матери в этом виде нельзя было. Петляя по тропинкам осклизаясь, почти падая, Варфоломей добрался до избушки знакомой костоправки Секлетеи и уже тут, почти теряя сознание, торопливо плел что-то, пока старуха, ворча, стаскивала с него кровавый зипун с рубахою, осматривала и обмывала рану на голове, жуя морщинистым ртом и покачивая головой. - Эдак-то и не падают, парень! Туточка без топора, аль бо секиры не обошлось... Ну, молци, молци! Лежа ничком, уже в полусознании, чуял он, как бережно возится Секлетея над его раной... Домой он прибыл уже перевязанный, с туго замотанною головою, в чужой рубахе, в кое-как обмытом от крови зипуне. Стараясь не показываться на глаза матери, пробрался в темноте в угол, на свое место, и, горячо прошептав: "Господи! Благодарю тя за спасение! Яко благ еси и человеколюбец, и весь вся тайная души человеческой..." провалился в сон, в жар, в полубредовое небытие... Скрыть от всех свою рану ему, конечно, не удалось, хотя о том, что совершилось, он так никому и не проговорился. - Упал затылком о топор! - Вот и все, что из него выудила мать. Вызывали лекаря с наместничьего двора, рану вновь промывали и зашивали (Варфоломей тихо скрипел зубами, было много больнее, чем давеча в избе Ляпуна и у Секлетеи). А потом он лежал горячий и безвольный, и кружилось, и плыло хороводом перед очами, и плакала мать, и Нюша прибегала и сидела рядом, вздрагивая от тихих слез и трогая прохладными пальчиками его воспаленное чело, и ему было хорошо-хорошо от ее касаний и от такого открыто-неложного страха за него. На все вопросы о том, что с ним произошло, Варфоломей или упрямо повторял первую пришедшую в голову ложь, либо отмалчивался. Кажется, только один Стефан и догадал, в чем дело. На третий или четвертый день кто-то из холопов принес весть, что невестимо исчез колдун, Ляпун Ерш. Заколотил дом и пропал неведомо куда. Варфоломей со Стефаном как раз разговаривали. Первый - лежа, второй - сидя на краю братней постели. Варфоломей умолк и насторожил уши. Подняв глаза, он увидел внимательный взгляд Стефана и смущенно отвел взор. - Это ты его... довел? - хмуро, процедив сквозь зубы, вопросил Стефан, внимательно оглядев перевязанную голову младшего брата. Варфоломей смолчал. Стефан задумался, слегка ссутулив плечи. - Видишь, с ними, с такими, по-христиански нельзя. Тут нужна власть, закон. Иного не понимают. Темные они! - А как же - первые - христиане - обращали - язычников? - медленно ворочая языком, выговорил Варфоломей. - Там иное! - Как же можно сравнить: неведенье истины или нежелание ее знать! Ежели кто сам обещался дьяволу, того уже светом истины не просветишь... А ты, никак, Ляпуна обращать в христианство надумал? - Я упал... - нехотя отмолвил Варфоломей. - Ну, дак не падай больше! - грубо возразил Стефан, обрывая разговор. - Матерь исстрадалась совсем! Впрочем, пролежал Варфоломей недолго. Здоровая природа взяла свое. А Ляпун и верно пропал из Радонежа и до времени боле о нем не слыхали. Глава 7 Мать как-то обмолвилась, сидючи за шитьем. - Скорей бы Стефана оженить, да и вас с Петром тоже! Мы с отцом старые уже, уйдем в монастырь. Дом без хозяйки - сирота! - Я, мамушка, о женитье не думаю! - отмолвил Варфоломей. - Хочу послужить Господу! Мария поглядела внимательно, перекусила нитку. - Гляди, сын! В монастыри уходят больше в старости, к покою, опосле трудов мирских... - Подумала еще, помолчала, добавила тише: - Ну, как знаешь, не неволю. О женитьбе Варфоломей и вправду не думал. Он рос, вытягивался, становился шире в плечах, огрубело лицо, явилась юношеская, проходящая к мужеству, неуклюжесть. Но все уходило в силу рук и в пытливость ума. И Нюше, внучке Протопоповой, он отвечал вполне чистосердечно, когда она, подсаживаясь к нему, глядела, как Варфоломей большими руками ладил по просьбе девушки тонкую берестяную коробочку для иголок и ниток, и заглядывала любопытно, и невзначай касалась его плечом, и влажными пальчиками трогала загрубелые длани юноши ("Какие у тебя руки большие!"), удивляясь, как это он такими большими пальцами выплетает и узорит столь тонкую крохотулю? И, поглаживая его словно бы рассеянно по запястью, выспрашивала вполголоса: - Правда ли, что ты пойдешь в ченцы? Варфоломей, сосредоточенно действуя кочедыгом, кивает головой: - Да! Нюша хмурит бровки, словно облачко набежало на ясный небосклон, замирает на миг и вновь начинает ластиться: - Расскажи чего-нибудь! - просит она. И он, не отрывая глаз от дела, сам любуясь своим мастерством, начинает вполголоса сказывать: про старцев египетских, Герасима и льва, девушку, прожившую неузнанной в мужском монашеском платье, про Алексея Божьего человека... А она сидит, взглядывая искоса на него, примолкшая, и клонит голову, изредка вздыхая, а то вновь начнет молчаливо водить теплым пальчиком по запястью Варфоломея, то щиплет, дурачась, светлый пух бороды, а то захохочет, недослушав, вскочит, убежит, поворотя от двери, позовет лукаво: - Бежим в горелки играть! С Нюшей ему было хорошо и покойно. Теплело внутри и хотелось так и сидеть рядом, бесконечно что-то делая, и чтобы она дурачилась, и выспрашивала, и тепло дышала в ухо, водя соломинкою по шее, и - ничего больше! Решению его идти в монахи Нюша никак не могла помешать. Так он думал. Да так, до поры, и было на деле. Плотское не волновало пока, не мучило Варфоломея. Быть может, еще и потому, что он с детства установил для себя строгую, полумонашескую жизнь: очень мало спал, умеренно ел и непрестанно трудился. Все, чем будущий Сергий впоследствии изумлял братью свою, все его многоразличные умения были приобретены им теперь, в эти радонежские годы. *** В марте валили дерева, возили лес на хоромы. Возили помочью, самим бы и не сдюжить было. Тормосовы подослали людей и сами помогли. С родней-природою всякий труд в полагоря! Когда обтаяло, на дворе уже высилась груда окоренных, истекающих смолою бревен, только катай и руби, и уже руки чесались в охоту взяться за отглаженное ладонями до блеска темное топорище и повести ладным перестуком спорую толковню секир. Снова зеленым пухом овеяло вершины берез, вновь стройные девичьи хоры потекли над рекою. На Троицу завивали березку, парни угощали девиц пряниками, а те их отдаривали яйцами; и снова ладили упряжь, пахали и сеяли, вновь чистили пожни, выжигали лес под новые росчисти. Хозяйство устраивалось, крепло, и все же для боярской семьи Кирилловой это был путь вниз. Через лето, осенью, когда собрали урожай, свезли и обмолотили снопы и засыпали хлеб в житницы, ушел Яков. Честно ушел, простясь и оставя после себя налаженный порядок в дому. Ушел к Терентию Ртищу, наместнику. - Воин я! - объяснял Яков старому Кириллу. - Место дают старшого, буду в дружине, там, авось... И парень у меня растет, куды его? - Христос с тобою, Яша! - отмолвил Кирилл. - Не корю! Мне, видно, уже в монастырь пора, а тебе - гляди сам! - Тимоху, батюшка, выгнал я, лодырь он, да и на руку нечист. Ты его назад не бери, горя примешь! - напутствовал своего господина Яков. Даньша, коли не уйдет, будет тебе вместо меня. Да и Стефан ноне уже с понятием. Прости, боярин! - Яков рухнулся в ноги. Кирилл поднял его, поцеловались трижды. По-хорошему, по совести расстались. И все-таки это было бедой. Рушился дом. Вместо прибытков, доходов и кормов оставалось все меньше слуг, наваливало все больше работы на плечи сыновей, и - где там научение книжное! Посев, покос, жнитво, молотьба, навоз, дрова, сено... А выйдут льготные годы? Прибавят сюда дани-выходы, кормы, повозное, та же ордынская дань, мирские тяготы... Каково-то будет Стефану - нравный, гордый! И вовсе сыны ся обратят в крестьян! А случись пора ратная, не иначе идти им простыми кметями, в том же городовом полку радонежском броней - и тех нет у его сыновей! Кирилл давно начал сдавать, а тут одряхлел как-то сразу. Быть может, не столь от трудов тяжких, сколько от безнадежности этих трудов. И хозяйство порушилось бы, кабы не дружная помочь Тормосовых, кабы не Онисим, что, схоронив в одночасье жену и младшего своего, не шутя прилеплялся все боле и боле к семье Кирилловой. Помочью молотили снопы. С умолота пировали в дому Кирилловом. И вроде бы не много лет прошло с тех, прежних, ростовских застолий,

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования