Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Вересаев Викентий. Сестры -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -
Маска сорвана и, растоптанная, валяется на земле. А -- -- -- кто сорвет маску с меня? * * * (Почерк Лельки.} -- Прочла, что ты тут записала за полтора месяца. К-а-к с-к-у-ч-н-о! Неужели тебе интересно тратить силы и нервы на такие пустяки? А мне сейчас все -- все равно. Не хочется даже писать в этом дневнике. Сегодня прочла стихи Ходасевича "Счастливый домик". Выписываю пять стихов: В тихом сердце -- едкий пепел, В темной чаше -- тихий сон. Кто из темной чаши не пил, Если в сердце -- едкий пепел, Если в чаше -- тихий сон? * * * (Почерк Нинки.) -- Я торжествую! Вчера после лекции ребята давали мне характеристику. Борис заявил, что у меня, как он убедился, "большой интеллект", а "в бытовой этике я настоящая женщина-коммунистка". Лелька, что скажешь на это? Ведь мне говорят! Той, у которой сплетены тесно романтизм и реализм, идеализм и материализм. Что бы сказали они, если бы услышали наши разговорчики о "символе лестницы"? Разве не я тоскую по сухим зауральским степям? Как я рада, что все это внешне не выплывает. Знаешь ведь ты, как раньше приходилось за собой следить, чтобы даже в мелочах не проявилась романтика, а теперь даже следить не приходится: внешняя форма образовалась и окрепла. Что касается внутреннего содержания, то меняется и оно, только более болезненно. А все-таки я осталась очень глупой! * * * (Отдельный красный дневничок. Почерк Нинки.) -- Я его любила глубоко, но всегда говорила, что не люблю. А он всегда говорил, что любит меня, и не любил. Было поверхностное отношение, к моим переживаниям не относился серьезно, а мне так нужен был его товарищеский отклик друга и закаленного революционера. Помнишь ли ты меня, Марк, или таких много дурочек, которые идут на ласку, как рыбка на приманку? Вот вечный вопрос. Кто бы ответил на него, я много бы дала. Кончено. Большая черная точка. Хорошо еще, что нагрузка в сто процентов не дает времени на размышление. * * * (Общий дневник. Почерк Нинки.) -- Меня выдвинули ребята в секретари предметной комиссии. Много предстоит борьбы с реакционной профессурой. * * * (Почерк Лельки.) -- Нинка! Мне скучно! Мне неинтересно стало жить. Хочется хоть пошарлатанить по-настоящему. Вот что было. Позвонили из райкома в наш агитпропколлектив -- прислать докладчика о новом быте на завод "Красный молот". Назначили меня, зашла в райком, взяла путевку. Целый день работала в химической лаборатории. Вечером села писать тезисы к докладу. Было самое несерьезное отношение к нему. Говорить о новом быте, а у самой цельного взгляда не выработалось. И разве можно легко выработать его в такой сложной и запутанной обстановке? Да еще задевать о любви, все брать в рациональном духе, подводить экономику, когда я тут и в самой себе не могу разобраться и не могу понять, почему так глупо проходит у меня моя любовь. Разве не смешно? Зашла Нюрка Лукашева, принесла первую часть "Основ электричества" Греца. Собирались сесть вместе заниматься, но обеим что-то не хотелось. Решили выпить. Нюрка принесла бутылку портвейна, мы ее распили, легли с ней на кровать. Я начала ее "поучать". Говорила, что нет любви, а есть половая потребность. Она огорченно смотрела своими наивными голубыми глазами, тяжело было меня слушать, хочется ей другой, "чистой" любви. Я смеялась и говорила: "Какая чушь! Можно ли быть комсомолке такой идеалисткой?" Вдруг вспомнила, ударила себя по лбу: -- А тезисы-то! Совсем про них забыла! Села к столу и тут же написала тезисы к завтрашнему докладу. Следующий вечер. Клубный зал полон парней и девчат, я запоздала на собрание, зачитывали анкеты, кончили и дали мне слово. Полилась речь уверенная и яркая, подводила экономику, материализм и проч., и проч. Направо сидел секретарь и записывал речь, налево председатель пускал иногда одобрительные реплики, внимательно слушает аудитория. Кончился доклад, полились записки. Потом прения. Прошибла ребят,-- жаждут они путей новой жизни. А мне в заключительном слове вот что хотелось сказать: "Послушайте, ребята, я ведь это несерьезно, ведь я смеюсь над вами, тезисы пьяная писала; это было очень легко, потому что тут ничего не было моего собственного, я говорила то, что пишут другие. А своих мыслей у меня еще нет, как и у вас. Разорвите протокол, и давайте начнем с начала, давайте собственными мозгами попытаемся поискать путей нового быта". Хотелось домой идти одной, но пришлось идти с ребятами, и по дороге спорила, что-то доказывала, горячилась. А потом, дома, было на душе очень грустно, и даже немножко поплакала в подушку, когда все в квартире заснули. Должно быть, чтобы быть великим шарлатаном, нужно иметь в душе великую грусть. * * * (Почерк Нинки,) -- Здорово, Лелька! У меня начал чесаться язык тоже сделать хорошенький какой-нибудь доклад, например о рациональном отношении к жизни или о том, что комсомолец ни в чем никогда не имеет права ошибаться и обо всем должен думать точно так, как думал Ленин. * * * (Почерк Лельки.) -- У меня иногда кружится голова, как будто смотришь с крыши восьмиэтажного дома на мостовую. Иногда берет ужас. Нинка, куда мы идем? Ведь зайдем мы туда, откуда не будет выхода. И останется одно -- ликвидировать себя. * * * (Почерк Нинки.) -- Очень возможно. Не знаю, как ты, а, когда я пишу в этом дневнике, мне кажется, что я пишу свое посмертное письмо, только не знаю, скоро ли покончу с собой. А быть может, и останусь жить, ибо не кончила своих экспериментов над жизнью. * * * (Почерк Лельки.) -- Знаешь, что? Во всяком случае, раньше нам обязательно еще нужно будет с тобой иметь по ребенку. Это тоже ужасно интересно. Как прижимается к тебе крохотное тельце, как нежные губки сосут тебе грудь. И это испытаем, а тогда убьем себя. * * * (Почерк Нинки.) -- Да, это тоже очень интересно. * * * (Почерк Лельки,) -- Мне кажется, комсомол (говорю только о нем, потому что его лучше знаю) идет сейчас по очень узкой дороге -- по темному ущелью или по лесной тропе. Без широких далей и без размаха для взгляда. Нет того, что зажигало бы изнутри, от чего бы душа замирала и рвалась вширь, как было с поколением, которое было перед нами,-- счастливым поколением гражданской войны и великих дел. Какой-то душевный термидор. Теперь, в сущности, нам говорят: "Исполняй добросовестно свое дело, в этом всЕ. Рабочий -- работай, крестьянин -- паши землю, служащий -- служи, учащийся -- учись. Только в свободное время обязательно занимайся политграмотой". В этом роде вчера с насмешкой говорила мама и спрашивала с злыми глазами (тогда она их выкатывает, и они у нее делаются огромные),-- спрашивала: -- Какие же вы революционеры? Вы типичнейшие культурники, делатели малых дел. Я, конечно, возражала очень иронически, а в душе с нею соглашалась, хотя это было неприятно. Нельзя не признаться, что у нас сейчас полоса, когда очень много зажигательных фраз и очень мало зажигательных дел. Десятилетние ребята-пионеры грозно поют: Мы на горе всем буржуям . Мировой пожар раздуем! А весь пожар -- в барабанном бое да в красных галстучках. Ха! Хе. В вузовских ячейках у нас темы для докладов высасываются из пальца -- о НОТе, о быте. А яркого проявления жизни организации на собраниях не бывает. Основная работа -- политпросвети-тельная. Это то же самое, что оттачивать для боя шашки и чистить винтовки. Очень хорошо и полезно. Но тогда, когда все это Д-Л-Я Ч-Е-Г-О - Т-О! Диспуты у нас все больше -- о половых проблемах, и молодежь валом на них валит. У нас вот с тобой -- личные неудачи в сердечных делах, и мы стараемся пристально не смотреть друг другу в глаза, чтобы не прочесть в них отчаяния. А стоят ли его эти неудачи? Я думаю, если в ближайшие годы перед нами, комсомольской молодежью,-- да и вообще перед партией,-- не вспыхнет близко впереди яркая, огнебрызжущая цель, не раздвинется наша узкая дорога в широкий, творческий путь, то мы начнем понемножку загнивать и расползаться по всем суставам. Ты не думаешь, Нинка, что и все наше шарлатанство, пожалуй,-- симптом этого начинающегося загнивания? * * * (Почерк Нинки.) -- Право, не знаю. Но мне не нравится, что ты этим сводишь все наше шарлатанство на какой-то "симптом". Тогда им совсем неинтересно заниматься. Я на него смотрю серьезнее. * * * (Почерк Лельки.) -- Ездила с Нинкой за Сокольники, познакомилась с Басей Броннер. Она произвела на меня очень сильное впечатление. Только мне было неловко с ней, почему она ко мне хорошо относится, этого я не понимаю, ведь даже себе я противна. Вот она,-- прямой, твердый взгляд, идет по определенному, верному пути... Смешно -- в двадцать лет не уметь выработать себе непоколебимых убеждений и твердо стать на ноги. Когда ехала домой, ужасно хотелось перерезать себе горло, только комсомольская этика мешает, а я уже ярко себе представила это большое, абсолютно тихое "ничего". Вообще я думаю дать себе сроку один год; если в этот год я не стану вполне комсомолкой, то покончу вообще, оставляя надежду исправиться. Теперь или никогда,-- это ясно. * * * (Почерк Лельки.) -- Полно, глупая Лелька, ты взвалила на свои плечи непосильную тяжесть. Не тебе быть великим шарлатаном. Вся душа кричит против. А поэтому я твердо решила повернуть руль в другую сторону и стать действительно борцом за коммунизм, воспитать себя не шарлатанкой, а идейным человеком; для этого нужно не искать новых путей, а идти по указанной дороге, каждый поступок рассматривать с марксистской точки зрения. Много придется поработать над собою, но думаю, что сумею заглушить в себе голос великого шарлатана. Для чего все это делаю,-- почему больше не буду шляться по "неизведанным тропинкам", а пойду бодрым, деловым шагом по пути к коммунизму? Конечно, не интеллигентский альтруизм ведет меня и не классовый инстинкт,-- горе мое и мое проклятие, что я не роди- "П Л лась пролетаркой,-- ведет просто чувство самосохранения. Раз ноша, которую я взвалила на плечи, слишком тяжела, я беру ношу полегче: ведь от первой ноши так легко надорваться и уйти к предкам. * * * (Почерк Лельки.) -- Был дождь, кругом лужи, и шумят листьями деревья, я стою и думаю: идти ли к ним, к товарищам, к стойким, светлым коммунистам? Была грусть сильней, чем когда бы то ни было, хотелось умереть, и думала, что иду прощаться. Все-таки пошла к ним, было хорошо от их привета и участия, однако же губы иногда нервно подергивались. Когда уходила, они пошли меня провожать до трамвайной остановки. А когда повернулись и пошли домой, крепкие, стойкие, три кожаные курточки, то у меня задергались брови, сжались зубы, я решила: буду идти по тому пути, чтобы стать кожаной курточкой. Это -- твердое решение, это -- резкий перелом. Решила сделать на днях одну вещь. * * * (Почерк Нинки.) -- Сейчас мы с Борисом Ширкуновым завариваем в предметной комиссии очень крутую кашу,-- посмотрим, как-то ее расхлебает наша правая профессура! Положение такое. Освободилась кафедра металлургии. Профессура выдвинула кандидатом Красноярова,-- крупный ученый, но далекий от общественности и индивидуалист, враг коллективной работы. Наша студфракция наметила Яснопольского; он тоже ученый с именем, хотя и не с таким, конечно, как Краснояров, но главное -- общественник, член горсовета, свой парень. Важно добиться его согласия: материально наша кафедра его не устраивает,-- в Харькове он много еще зарабатывает в качестве консультанта, поэтому колеблется переезжать в Москву. Ждем окончательного его ответа, а пока всячески волыним и дезорганизуем заседания комиссии. Профессора злятся, а я и Борька сидим с невинными лицами и удивляемся: мы-то тут при чем? Объективные причины! * * * (Почерк Лельки.) -- Сделала что хотела. Отвезла этот дневник и попросила Басю внимательно его прочесть. Сегодня весь вечер мы с ней ходили по лесу и говорили. Она верно определила все наши писания: интеллигентщина и упадочничество. Очень резко отзывалась о Нинке: глубочайший анархизм мелкобуржуазного характера, ей не комсомолкой быть и ленинкой, а мистической блоковской девицей с тоскующими глазами. Про меня говорила мягче: споткнулась на ровном месте, о такую ничтожную спичку, как неудачная любовь, но есть в душе здоровый революционный инстинкт, он меня выведет на дорогу. Над всем этим надо подумать. * * * (Почерк Нинки.) -- Свинья, что без спроса дала Басе наш дневник. Следовало раньше спросить меня. Ну, да наплевать. Неужели на тебя произвели какое-нибудь впечатление речи Баси? Так просто можно тонкие и сложные переживания охарактеризовать парой самых истрепанных слов! А во мне это только легкую тошноту вызвало, как очень приевшееся кушание. Что ж ты, не знала раньше сама, что это припечатывается словами "упадочничество" и "интеллигентщина"? * * * (Из красного дневничка. Почерк Нинки.) -- Так сильно когда-то хотелось получить от тебя весточку, Марк, как я нужна тебе. И вот через год передо мной твое письмо, ласковое, дружеское, и слова: "Нина, милая, прости!" Глупый, за что прощать? За то, что я была странной, порывистой, наивной и самоуверенной девчонкой, за то, что много во мне было нежности, грусти и искания, а ты ко мне подошел для поцелуев, может быть, только для них? Марк, Марк, ведь я от унижения была больна, был испорчен весь год. Марк, за что? И сейчас такая тупость, такая мучительная усталость от людей. И боязнь таких, как ты. Милый, может быть, даже любимый, я скоро тихо и незаметно уйду от жизни, ведь так противно в девятнадцать лет чувствовать усталость. Ну, что же тебе ответить? Я согласна, приезжай за мной в общежитие, мы будем с тобой бродить по переулкам и берегу Москвы-реки и хорошо, просто говорить. Марк, скажи мне,-- за что? Вот уже год, как я не видала тебя, не отвечала на твои письма, целый год я старалась побороть себя, и поборола, правда. Когда я увижу тебя, когда твои губы протянутся для поцелуев, опять в груди у меня начнет что-то трепетать, опять голова закружится, но все это будет происходить в глубине, а внешне я имею настолько сил, что просто протяну тебе руку, и мы будем говорить о твоей жизни, о твоих переживаниях, но ни слова уже не скажем ни обо мне, ни о нашей "любви". СТРАСТЬ МНЕ НЕ НУЖНА. Она мне представляется в виде широко открытых глаз, влажных губ и порывистого дыхания. Знай же, твою страсть я презираю, больше никогда не повторится то, что было, я стала другой. Прощай! (Я никогда тебя не любила; была ли страсть,-- и то можно сомневаться,-- была распущенность и любопытство к неизвестному.) Мне хочется сказать себе: милая Нинка, пошарлатанила, похулиганила, и хватит,-- твоя миссия на этом свете кончена. Пора переходить в другой мир, в мир безмолвия и тишины. Все равно я никогда не отделаюсь от шарлатанства и экспериментирования; сколько ни борюсь с собой, всегда люди, отлитые по одной общей форме, будут вызывать во мне тошноту. (Под этим нарисована широкая и красивая виньетка; видно, рука долго и старательно работала над нею.) ПРИДИ, Я ЖДУ ТЕБЯ! 17 ноября 1927 г. 1 час ночи. Не верь, что было сказано раньше. "x x x" Долго ходили по берегу Москвы-реки и по снежным краснопресненским переулкам комсомолка с двумя толстыми косами по плечам и военный с тремя ромбами на лацканах. Военный раздраженно кусал губы. -- Нинка, что с тобой? Как будто ледяная стена между нами, я стучусь и никак не могу до тебя достучаться. Конечно, я был тогда груб и нечуток. Но неужели ты так злопамятна? Комсомолка удивленно и невинно подняла брови. -- Почему тебе это так кажется? А я думала, что мы сейчас очень хорошо и задушевно поговорили с тобой. Военный капризно выдернул руку из-под локтя комсомолки. -- Ну, прощай. Снежная какая-то кукла, а не живой человек. Увидимся еще. Может быть, будешь тогда другая. Она с равнодушным радушием ответила: -- Ты знаешь, что я всегда тебе рада. Он в бешенстве закусил губы и пошел прочь. (Из красного дневничка.) -- Думала, что смогу говорить с ним задушевно. Но как только увидала, такое горячее волнение охватило, так жадно и горестно потянуло к нему, так захотелось взять его милые руки и прижать к горящим щекам... Не нужно было нам встречаться. Это ничего, что много мук Приносят изломанные и лживые жесты. В грозы, в бури, в житейскую стынь. При тяжелых утратах, и когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым -- Самое высшее в мире искусство. С. Есенин. "x x x" (Общий дневник. Почерк Нинки.) -- Вдруг телеграмма из Харькова от профессора Яснопольского: "Согласен выставить свою кандидатуру". К Борису. Быстро выработали план действий. Теперь не зевать, сразу ахнуть выборы и прекратить прием дальнейших заявлений. Собрали студфракцию. Постановлено, обязательна стопроцентная явка на выборы. "Да ведь Левка и Андрей больны!" -- "Под их видом пусть другие ребята".-- "Да разве можно?" -- "А профессора нас всех в лицо знают?" -- "Ха-ха-ха-ха! Здорово!" Настоящая классовая борьба. Наша сила -- что мы действуем организованно и все, как один. А профессора идут врозь. Даже не догадались, что всем до одного нужно бы прийти на выборы и дать бой за своего кандидата. Открывается заседание. Ура! Бесспорнейшее наше большинство, сразу видно; да еще два профессора за нас, "сочувствующие". Те выходят из себя: тянули, тянули, а тут вдруг сейчас же выборы! Я встаю, не дрогнув бровью, заявляю: -- Раньше мешали разного рода объективные причины, теперь их нет, а дело стоит, кафедра пустует. До каких же пор, в угоду товарищам профессорам, мы будем тянуть волынку? Обсуждение кандидатов. Серьезных только два: ихний, Краснояров, и наш, Яснопольский. Темка встает и провокационно: -- Краснояров был членом ЦК кадетской партии. Профессор Дьяченко в бешенстве вскочил: -- Это неправда. Членом ЦК он никогда не был! -- А значит -- вообще кадетом был? -- Вообще... Э-э... Я почем знаю! -- А-а-а! А что членом ЦК не был, знаете! И притом, говорят, у него было имение в две тысячи десятин. Профессора в недоумении пожимают плечами. -- Речь идет о металлургии. При чем тут, был ли он кадетом, и какое у него было имение? Была у него только дачка под Москвой. Наши загоготали. -- Го-го! Дачка! Здорово! Провели мы Яснопольского. После выборов зашла в столовку пообедать. Против меня сел профессор Вертгейм. Спросил стакан чаю, вынул завернутый бутерброд, стал закусывать. Ласково поглядел на меня, заговорил о выборах. Волнуется. -- Зачем такая беспринципность? Я гляжу дурочкой. -- Какая беспринципность, о чем вы говорите? -- Ведь ясно, вы тянули нарочно, пока не получили согласия Яснопольского. -- Ничего подобного! Объективные причины. -- И потом, для чего это обливание противников грязью? Я понимаю -- борьба; вы ее даже считаете политической. Но неужели для нее неизбежны те нечистые средства, к которым прибегает

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования