Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Вересаев Викентий. Сестры -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -
е вы? -- Какие нечистые средства? -- Извините, но ведь в данных условиях говорить о дачках и о кадетстве ученого,-- для чего это? Разве этим определяется его пригодность к научной и преподавательской деятельности? -- Ах, вы вот о чем... Держалась я все время на высоте. Так мы и расстались: он -- с полным убеждением, что говорил с твердокаменнейшей комсомолкой, я -- с гордостью, что так великолепно провела роль. * * * (Почерк Лельки.) -- Роль? Это только была -- роль? А вправду ты что же, согласна с этим профессором? Нинка! Я давно хотела тебе сказать. Положительно, ты оказываешь на меня разлагающее влияние. Я старше тебя, я чувствую, что умею влиять на людей и организовывать их, но с тобою невольно поддаюсь твоим настроениям и мыслям. Это, в конце концов, даже обидно для моего самолюбия. Когда общаюсь с тобой, мне хочется шарлатанства, озорства, "свободы мысли". И всею душою я отдыхаю с Басей. Поговоришь с нею,-- и как будто воздух кругом становится чистым и свежим. Вообще меня вуз не удовлетворяет. Эх, не наплевать ли мне на все вузы и не уйти ли на производство? Там непосредственно буду соприкасаться с живыми силами пролетариата. Бася меня устроит. * * * (Красный дневничок. Почерк Нинки.) -- Вчера была грусть. Вместо того чтобы пойти на лекцию, ходила в темноте по трамвайным путям и плакала о том, что есть комсомол, партия, рациональная жизнь, материалистический подход к вещам, а я тянусь быть шарлатаном-факиром, который показывает фокусы в убогом дощатом театре. Я нищая, которая позвякивает медяками в рваном кармане и говорит, что там золото. Ну, не комична ли жизнь? Я изломанный куст, стою и качаюсь от ветра, я су-ма-сшед-ше одинока, кому повем печаль мою? -- никому. Пусть лгут глаза, лгут губы, пусть ясная голова на теоретической основе строит свое счастье. А в горячее сердце бьется пепел сожженных переживаний прошлого года. "Пепел стучится в мое сердце". Де-Костер ("Тиль Уленшпигель"). Я не отношусь к своей жизни серьезно, я пробую, экспериментирую и рада хоть маленькому кусочку счастья. Запишу уже и вот что. С Борисом кончилось -- увы! -- как со всеми. Я думала, он сумеет удержаться на товарищеской высоте. Но, видно, не по силам это парням. Только что завяжешь товарищеские отношения,-- лезут целоваться. Была с ним в театре. Дразнила свою чувственность тем, что прижалась к его щеке своей щекой, он обнял меня, и так стояли мы в глубине темной ложи. Чудак он,-- нерешительный, робкий, опыта, должно быть, мало имеет. Может быть, думает, что люблю его. Нет, Боря, уж очень мне жизнь больные уроки преподносила, отдавалась я непосредственно, вся, а взамен получала другое. Ну, а теперь и я испортилась: нет непосредственности, взвешиваю и наблюдаю за собой, а любви нет. Кто любил, уж тот любить не может. Кто сгорел, того не подожжешь С Есенин Глупый, а ты заговорил даже -- о женитьбе. Это чепуха, я за тебя не "выйду" (мерзкое слово). Ну, а целоваться иногда можно, но при условии, чтобы ты на это серьезно не смотрел. Конкретно: я так много страдала из-за любви, что чувствую необходимость, чтобы за меня тоже страдали, вот выпал жребий на Бориса. * * * (Общий дневник. Почерк Нинки.) -- Месяц прошел, и ни одна из нас не раскрывала этого дневника. Должно быть, он начинает себя изживать, и мы понемножку друг от друга отходим. Как сильно я изменилась за это время! Хорошо подошла к ребятам в ячейке, и это была не игра, -- действительно, и внутри у меня была простота и глубокая серьезность. Нинка, ты ли это со своим шарлатанством и воинствующим индивидуализмом? Нет, не ты, сейчас растет другая,-- комсомолка, а прежняя умирает. Я недурно вела комсомольскую работу и чувствую удовлетворенность. Шла из ячейки и много думала. Да, тяжелые годы и шквал революции сделали из меня совсем приличного человека, я сроднилась с пролетариатом через комсомол и не мыслю себя как одиночку. Меня нет, есть мы\ когда думаю о своей судьбе, то сейчас же думаю и о судьбе развития СССР. Рост СССР -- мой рост, тяжелые минуты СССР -- мои тяжелые минуты. И если мне говорят о каких-нибудь недочетах в лавках, в быту, то я так чувствую, точно это моя вина, что не все у нас хорошо. Но -- я не хочу, чтобы вы видели складку горечи у моих губ, моя гордость запрещает ее показывать. Мои милые товарищи-пролетарии! Все-таки трудно интеллигенту обломать себя, перестроиться, тщательно очиститься от всякой скверны и идти в ногу с лучшими партийцами. Нет-нет, да и споткнусь, а то и упаду, а потом встаю и иду снова. Кто посмеет сказать, что я не двигаюсь? Продолжайте верить в меня как в сильную, трудоспособную ленинку, а вот цену всему этому вы не узнаете. "ОСОБО НЕРВНЫМ ЛЮДЯМ" ВХОД ЗАПРЕЩЕН! * * * (Почерк Лельки.) -- Как все это уже становится далеко от меня! Как будто сон какой-то отлетает от мозга, в душе крепнут решения... Мой тебе совет, Нинка: наметь себе конкретные задачи, вернее -- цели, к которым ты будешь стремиться,-- хотя бы в продолжение года. Не старайся быть "великим", будь такою, как все. Я уверена, что ленинский дух в тебе достаточно силен, вылечишься от "детской болезни левизны", и все пойдет "как надоть". Еще одно пожелание: никогда не ищи одиночества, будь всегда среди массы, в среде хороших пролетарских ребят. Порви, если знаешься, с нена-шей, беспартийной молодежью. Последнее -- полюби хорошего рабочего-пролетария с одного из московских заводов,-- и залог победы у тебя. * * * (Почерк Нинки.) -- К-а-к-о-й т-о-н! Милая тетушка, тронута до дна души вашими поучениями. Скромное примите поздравление, Тетушка, с днем ангела от нас! Обязательно постараюсь последовать вашим мудрым советам. * * * (Почерк Лельки.) -- Не умно. * * * (Почерк Лельки.) -- Ну, РЕШИЛА ОКОНЧАТЕЛЬНО! Ухожу на производство. С осени поступаю на резиновый завод "Красный витязь", где Бася. Почему я ухожу из вуза? Скажу прямо: бытие определяет сознание. А в постановке нынешнего студенческого "бытия" что-то есть очень ненормальное: даже бывшие рабочие ребята, коренные пролетарии, постепенно перерабатываются в типичнейших интеллигентов. Как-то должны перестроиться вузы, неотрывнее связаться с производством. О себе же я прямо чувствую: если не соприкоснусь с живой пролетарской стихией, если не очутюсь в кипящей гуще здоровой заводской общественности, то совершенно разложусь, погибну в интеллигентском самоковырянии и в порывах к беспринципному, анархическому индивидуализму, который гордо, как Нинка, буду именовать "свободой". Это -- основная причина. А был еще повод. Что ж, не буду скрываться. На съезде встретилась с Володькой Черноваловым, обрадовалась ему, не скрывая; после заседания затащила к себе. С болью чувствовала: еще горит в нем пламя ко мне, глаза еще смотрят с лаской и страданием,-- но уже не так высоко полыхает пламя, и чувствуется, что освобождается он от меня. И вот, когда я это последнее почувствовала, я вдруг стала робкой, как девочка-подросток. Нужно было именно теперь, чтобы он стал дерзок, предприимчив. Но этого не случилось. Должно быть, слишком больно и горько он помнит о том "подаянии", которое я ему когда-то протянула, подставив лоб под прощальный поцелуй... Я опять отъехала куда-то совсем в сторону. Ну так вот: он мне много и с упоением рассказывал о своей работе на Украине,-- видимо, весь горит в ней. А потом, мешая ложечкой чай, спросил с серьезной любознательностью,-- но я под нею почувствовала легкое пренебрежение,-- спросил: -- Ну, а ты что? ВсЕ -- учишься? Скоро, Володя, скоро я встречусь с тобою твердой и выдержанной ленинкой, достойной стоять в рядах пролетариев,-- тогда и говорить мы с тобою начнем иначе, и... и, может быть, опять полюбим друг друга, уж по-настоящему, как равноправные товарищи-партийцы. * * * (Красный дневничок. Почерк Нинки.) -- Буду писать откровенно, как уж не могу писать в общем дневнике. Вот Лелька за несколько месяцев обкорнать себя успела; или она другая натура, или... И сейчас она много играет, в надежде, что вскоре игра воплотится в жизнь. Лелька обкорнала себя окончательно, я еще не совсем, но в значительной мере становлюсь куцой. Вот я уже не тоскую, "не стремятся к дымке все мои мечты", мало шарлатаню, все более и более уважаю "ту" идеологию. Довольна ли я? Нет. Чтоб оставаться с тем взглядом на жизнь, какой у меня есть, нужно быть почти сверхчеловеком, а я только -- глупая комсомолка, напрасно ждавшая от людей ответов не таких, какие можно купить за пять копеек в любом книжном киоске. Был один, до сих пор неизменно любимый. Он поманил сладким ответом о праве ищущего человека ошибаться и возникать на собственный манер. Но оказалось, это были безответственно брошенные на ветер слова, а нужны ему были только свежие поцелуи девочки. Хорошо бы -- поплакать, и легче станет. У меня слез нет и не будет. Когда-то был сильный пожар и высушил лужицу до дна, теперь сухо. К черту! * * * (Общий дневник. Почерк Лельки.) -- Как легко стало дышать, как весело стало кругом, как радостно смотрю в синие глаза идущего лета! Окончательно -- даешь завод! В августе этого 1928 года я -- работница галошного цеха завода "Красный витязь". Прощай, вуз, прощай, интеллигентщина, прощай, самоковыряние, нытье и игра в шарлатанство! Только тебе, Нинка, не говорю "прощай". Тебя я все-таки очень люблю. Некоммунистического во мне теперь осталось только -- ты. * * * (Почерк Нинки.} -- Вот уж как! "Некоммунистического"... Что ж, Лелька, исключай меня из партии, оставайся коммунисткой, как ты понимаешь это слово. А я пойду в дорогу одна, буду тосковать, буду биться головой об стену, но прошибу ее, найду "мой коммунизм". Да, Леля, и я приду к компартии, но приду позже тебя, постучусь в другую дверь, но, право же, буду богаче тебя, я не убью искусственно, как ты, живую мою "душу". Сначала мы шли вместе, я и ты, обе убивали в себе все многое, как ты знаешь это так же хорошо, как я. Во мне много еще шарлатанства, но оно отходит от меня, и я знаю,-- я его изживу. Однако, во всяком случае, если я не смогу почему-нибудь идти по своему пути,-- знай, Лелька, я убью себя скорей, чем перейду на твой. Он мне чужд, неприятен. * * * (Почерк Нинки.) -- Август месяц. В жизни Лельки большой перелом,-- бросила вуз, поступила на завод. Да. Вот. У нас с Лелькой появился "идеологический уклон". Они бывают оттого, что человек попал в несоответствующую обстановку, поэтому ему нужно создать другую, более "здоровую" среду. А потом -- бытие определяет сознание. Ну, например, у человека появляются взгляды, не соответствующие партийцу, или просто даже настроения. Он, как Лелька, уходит на производство и там получает то, что ему нужно. Как с-м-е-ш-н-о! Неужели жизнь и среда -- парикмахеры, которые сид^т в разных комнатах, и вот человек, который хочет свою "душу" подстричь известным образом, идет к определенному парикмахеру. "Бриться пожалуйте". Часто бритье бывает с болью, иногда люди наиболее "слабые" не выдерживают и уходят от жизни, ведь "несчастные случаи" так часто бывают. В чем моя неугасающая боль? В том, что я не получила окраски своей среды, в том, что внешне я, может быть, и подхожу, но не дальше, и не могу я срастись с ними, н-е м-о-г-у. Хочу, сильно хочу, и не могу. И я хожу иногда к парикмахеру, только это меня оскорбляет, иногда просто хочется разразиться безудержным смехом: "Ах, если я по этому вопросу думаю не так, как нужно комсомолке, так ведите скорее к парикмахеру, и я начну думать по-другому". Эх, найти бы мне великого шарлатана и скептика, разучиться так жгуче тосковать и -- заплечный мешок, короткая юбка, курточка, в карманы которой так удобно засовывать руки, и идти по широким путям и нехоженым тропинкам, рассматривать жизнь и людей, а главное -- научиться смеяться весело и задорно. Но этого я никогда не сделаю, все-таки среда в меня кое-что вложила, и вот в этой среде я буду тосковать о свободной и дикой воле, а если уйду шарлатанить, то будет тяжело, что я не строитель жизни, потому что я страстно рвусь строить жизнь. Какой выход? Окончательно обкорнать себя, как Лелька, я не могу. Умереть? Жаль ведь, жизнь так интересна! Уйти в другую среду? Н-и-к-о-г-д-а! Все-таки эта среда -- лучшая из лучших. Вот и тяжело мне. * * * (Почерк Лельки.) -- Если бы я верила во всякие сверхъестественности, то я сказала бы, Нинка, что ты -- дьявол. Ты два года с лишним стояла над моим сознанием и искушала его. Но теперь это кончилось. И мне только жалко тебя, что ты мотаешься по нехоженым тропинкам, что можешь смеяться над глубокою материалистичностью положения о "бытии, определяющем сознание". Да, ухожу в производство, чтобы выпрямить сознание и "душу",-- чтобы не оставаться такою, как ты. КОНЕЦ. Больше мне писать в этом дневнике нечего. * * * (Почерк Нинки.) -- Мне тоже нечего. Большая полоса жизни твоей и моей кончилась. Для обеих нас начинается новая. Больше трех лет мы были друзьями. Счастливого тебе пути! * * * (Почерк Лельки.) -- Да, Нинка, и тебе -- счастливого, а главное же -- хорошего пути! Эх, а портретов-то наших на первой странице так и не наклеили! Содрать, что ли, с зачетных книжек? Теперь уж, пожалуй, не стоит. Часть вторая * (* Можно без труда узнать описываемый здесь завод -- и по слегка лишь измененному названию его, и по местонахождению, и по специальности. С тем большею решительностью автор должен заявить, что роман его ни в какой мере не содержит в себе истории именно данного завода, и действующие лица списаны не с живых лиц этого завода. Взята только обстановка завода и общие условия работы на нем. Совершенно бесплодным делом займутся те, которые будут стараться докопаться, насколько верно с действительностью изложены у автора описываемые события, и кто именно "выведен" у него под тем или другим именем. (Примеч. В. Вересаева )) Медицинский пункт. За стеклянной стенкой -- грохот работающих цехов. Вошли два парня-рабочих: лакировщик Спирька и вальцовщик Юрка. Спирька -- крепкий, широкоплечий, у него низкий лоб и очень широкая переносица, ресницы густые и пушистые. -- Доктор, посмотрите ноги у меня. Очень чтой-то нехорошие. -- Что у вас с ногами? -- Просто сказать, как говядина. Очень преют и болят. -- Разуйтесь. Вонь пошла, как от самого острого сыра. Ступни Спирьки были влажные, сизо-розовые, с полосами черной грязи. Старик доктор взглянул парню в лицо и неожиданно спросил: -- Что это у тебя с бровями? -- Приблизил лицо, вгляделся.-- Подбрил себе, что ли? Брови Спирьки были тонко подбриты в стрелку. Он самодовольно ухмыльнулся: -- Культурно. -- Культурно? А ноги в такой грязи держать -- тоже культурно? Какое тебе тут лечение! Мой ноги каждый день, держи их в чистоте, все и пройдет. Ну, как самому не стыдно? Куль-тур-но!.. Спирька сконфуженно обувался. Вошла девушка-галошница в кожаном нагруднике. Она шаталась, как пьяная, прекрасные глаза были полны слез, грудь судорожно дергалась от всхлипывающих вздохов. Доктор улыбнулся. -- Опять, Ратникова, к нам. Ну, ну, ничего! Лелька Ратникова кусала губы, чтобы не прорваться истерическими рыданиями. -- Ложитесь. Это было острое отравление бензином новенькой работницы. Широко открыли фрамуги, положили Лельку на кушетку, лекарская помощница расстегнула у девушки бюстгальтер, давала ей нюхать нашатырный спирт. Парни стояли, прислонившись плечами друг к другу, и смотрели. Доктор сурово спросил: -- Нужно еще что? Юрка сверкнул улыбкой, обнажившей белые зубы до самых десен. -- Н-нет... -- Ну и идите. Вздохнули. -- Вот! И отсюда гонят! Куда ни придем, везде выставляют. Пойдем, Спиря! Парни вышли и, держась под ручку, двинулись среди вагонеток с колодками. Спирька сказал: -- Вот так девчоночка! Ну и ну! Юрка отозвался: -- Раньше чтой-то не видать было. Надо быть, из новеньких. -- Поглядим, где работает. Стали расхаживать меж вагонеток, перед дверями врачебного пункта. Минут через десять Лелька вышла и, понурив голову, медленно пошла к столовке. Парни в отдалении за нею. За столовкою повернула по лестнице вверх и мимо грохочущих конвейеров прошла в угол, где, за длинными столами с номерами на прутьях, недавно поступившие работницы обучались сборке галош. -- Ну да! Новенькая! На номерах еще. Спирька обогнал девушку, наклонился и близко заглянул в лицо наглыми глазами. Лелька отшатнулась. В полузатемненном сознании отпечаталось круглое лицо с широким носом и с противно красивыми ресницами. Курносая, со старообразным лицом мастерица укоризненно покачала головой. -- Бесстыдники! Разве это сознательно -- так приставать к девушке? А еще комсомольцы называетесь! Халюганы вы, а не комсомольцы. Высокий Юрка улыбнулся быстрой своей улыбкой. -- Спасибо за то, что хуже не сказала! -- Вам нужно бы и похуже сказать. -- Ну скажи похуже,-- веселей тебе станет. Парни повернули назад. Спирька сказал значительно: -- Возьмем на замечание. Девочка на ять. Лелька подошла к своему месту у стола, начала роликом прикатывать на колодке черную стельку, а крупные слезы падали на колодку. Подошла мастерица Матюхина, шутливо сказала: -- Не плачь над колодкой -- брак будет! -- И прибавила: -- Халюганы, так они и будут халюганы. Не обращай внимания. Лелька презрительно ответила: -- Стану я об этом! -- И, не сдержав отчаяния, вдруг сказала: -- Никогда, должно быть, не привыкну к бензину! -- Привыкнешь. Потерпи. Спервоначалу всем так кажется. Две недели пройдет -- и замечать перестанешь. Так ей все говорили. Но больше не было сил терпеть. Вторую неделю Лелька работала на заводе "Красный витязь", -- обучалась в галошницы. От резинового клея шел сладковатый запах бензина. О, этот бензин! Противно-сладким дурманом он пьянил голову. Сперва становилось весело. Очень смешно почему-то было глядеть, как соседка зубами отдирала тесемку от пачки или кончиком пальца чесала нос. Лелька начинала посмеиваться, смех переходил в неудержимый плач,-- и, шатаясь, пряча под носовым платком рыдания, она шла на медпункт дохнуть чистым воздухом и нюхать аммиак. Одежда, белье, волосы -- все надолго пропитывалось тошнотным запахом бензина. Голова болела нестерпимо,-- как будто железный обруч сдавливал мозг. Приходила домой,-- одного только хотелось: спать, спать,-- спать все двадцать четыре часа в сутки. А жить совсем не хотелось. Хотелось убить себя. И мысль о самоубийстве приходила все чаще. Лелька окончила сборку галоши, поставила колодку на шпенек рамки и вдруг почувствовала -- опять тяжелый, дурманный смех подступает к горлу. Она пошла прочь. Пошла по большим залам, где, по два с каждой стороны, гремели работою длинные конвейеры. Здесь тоже шла сборка галош. Но у них, у начинающих, каждая работница собирала всю галошу. За конвейером же сидело по сорок две работницы, и каждая исполняла только одну операцию. Колодка плыла на двигающейся ленте, ее снимала работница, быстро накладывала цветную стельку, задник или шпору, ставила

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования