Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Хьюз Ричард. Лисица на чердаке -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -
у каньону Резиденцштрассе, потом миновали Макс-Иозефсплац и вышли на готическую Мариенплац. Там под открытым небом была отслужена месса и благодарственный молебен. Красный флаг был низвержен, и "наш дорогой бело-синий флаг" старой Баварии снова взвился над городом. Казалось, вот и все; казалось, теперь добровольцы, такие, как школьник Франц, могут вернуться домой. Но, по-видимому, это было еще не все: Мюнхен требовалось не только освободить, но и очистить... Вот это "очистить"... Внезапно руки Франца, державшие вожжи, задрожали, и скакавшая галопом лошадь захрапела, закинув голову, ибо двадцатилетний Франц вдруг опять почувствовал себя шестнадцатилетним, заново переживая то, что произошло с ним в его отроческие годы, то, что он так старался забыть. "18" Тот триумфальный майский день был позади. Мюнхен уже полностью в руках "белых", но все еще бурлит... Франц, сидя между сестрой и Огастином, машинально правил санями, но мысленно был далеко в прошлом, в огромном враждебном многоквартирном мюнхенском доме, позади пивной "Бюргерброй", на противоположном берегу Изара. Занималось утро, и он был совершенно один и чувствовал себя потерянным. Этому молодому кадету никогда не доводилось еще бывать в подобных местах, жилища городской бедноты были ему прежде незнакомы даже с виду. А теперь он остался здесь один, - один в этом лабиринте темных, бесконечно длинных, пахнущих сыростью коридоров, ветхих лестниц и никогда не растворяемых окон, один среди доносившихся из темноты бесчисленных злобных голосов, повторявших на разные лады: "Толлер! Толлер!" - среди непривычных для него (маленького Франца) свирепых угроз и брани, от которых кровь стыла в жилах. Франц попал сюда вместе с отрядом, отправленным на розыски Толлера, так как считалось, что Толлер должен скрываться в одном из таких домов. Большинство красных вождей были уже схвачены и расстреляны или забиты до смерти, но Толлер, эта еврейская свинья, спрятался! Отряд прихватил с собой Франца, потому что только ему одному довелось встретиться однажды с Толлером лицом к лицу. Это произошло в тот день, когда Франц оказался пленником Толлера, в тот день, когда "красные" внезапно атаковали их в лоб, а работницы одного из местных военных заводов, вооружившись, напали на них с тыла; почти всем "белым" удалось спастись через Пфаффенхофен, но Франц стойко не покидал своего командира, до тех пор пока... _Гоп-ля!_ - ловкий командир вскочил на подножку паровоза и смылся из города, а Франц вместе с немногими не покинувшими командира был схвачен. Потом их привели и поставили перед кровожадным Толлером - невысоким, стройным молодым ученым-людоедом с большими трагическими карими глазами и темными курчавыми волосами. Они понимали, что теперь-то их наверняка расстреляют. Но вместо этого Толлер произнес что-то очень чувствительное, и какой-то дюжий матрос развязал белокурому ребенку (Францу) руки и поделился с ним своей порцией сосисок, после чего Франц разревелся тут же, на глазах у Толлера, и Толлер отпустил их всех целыми и невредимыми на все четыре стороны, еврей паршивый! И вот теперь здесь, на рассвете, едва начинавшем проникать сквозь серые стекла, они обшаривали этот дом в поисках укрывавшегося где-то Толлера, и он, Франц, пришел сюда, чтобы опознать его, если он будет найден. - Отворяйте! _Отворяйте!_ Двери редко отворялись сразу, и сержант вынужден был снова и снова колотить в них сапогом. За отворявшимися дверями были комнаты с вспученными, провисшими потолками и поспешно зажженными лампами. Темные комнаты, плотно заставленные кроватями от одной облупленной стены до другой. Комнаты, из которых веяло гибелью, комнаты с вытертыми тюфяками на кроватях, выдерживающих костлявый груз целых семей, ночь за ночью плодящих на них бесчисленное тощее потомство, смердящее из темноты ненавистью и мочой. Но они так и не нашли Толлера, и теперь Франц по какой-то причине был оставлен здесь, в темноте, стеречь лестницу, а весь остальной отряд двинулся куда-то дальше... Погруженный в свои воспоминания, Франц повернул сани в сторону леса; нырнув под деревья, сани вылетели на широкую просеку, и Огастин в своем снежном, метельном, любовном упоении испустил громкий охотничий крик. При этом совсем зверином, ликующем крике по осунувшемуся, затравленному лицу Франца прошла дрожь, ибо в это мгновение все новые и новые странные, призрачные фигуры в похожих на саваны ночных одеяниях наступали на него из серого полумрака - надвигались все ближе и ближе, теснили, и под напором этой волны его уже начало относить в сторону... как вдруг какая-то женщина молниеносным движением дернула у него из рук винтовку, а какой-то ребенок, вывернувшись неизвестно откуда, вцепился ему в ногу зубами, и винтовка, падая, оглушительно, смертоносно выстрелила прямо в эту гущу тел - в женщин и детей... Треск выстрела... И вой... Дрожь, пробежавшая по лицу Франца, осталась незамеченной Огастином: наклонившись вперед, так как Франц загораживал от него Мици, Огастин старался заглянуть ей в лицо. Ага! В ответ на его благородный, британский, его ликующий звериный крик ее порозовевшие от мороза губы улыбнулись. Огастин, очень довольный, снова выпрямился на сиденье. Мици улыбнулась... Но почему улыбка словно бы застыла на ее губах? Почему казалась она просто оледеневшим изгибом губ - безрадостным, бесчувственным? Когда в детстве Мици удалили катаракты в обоих глазах, ее зрение без очков (ах, эти очки, она никогда не станет носить их на людях!), позволявших ей различать очертания предметов, ограничивалось всего лишь мраморной игрой света и тени. Но сегодня с утра, с момента пробуждения, ее к тому же стали мучить плавающие перед глазами черные диски - они не исчезали даже в очках. А сейчас эти плавающие диски начали сливаться в одно темное непрозрачное облако, частично застилавшее ее поле зрения. И это темное облако стало мгновениями излучать по краям ослепительные, голубоватые вспышки... А границы облака расширялись... Потому что _оно приближалось_... Время от времени оно как бы рывком надвигалось на нее, захватывая все больше и больше пространства (а захватив, затемняло его совсем!). Полгода назад один ее глаз совершенно внезапно, без малейших признаков надвигающейся катастрофы, полностью утратил свои функции, перестав быть органом зрения. "Сетчатка отслоилась", - сказали ей. Но в этом глазу зрение и прежде было слабее, независимо от катаракты, поразившей оба глаза, и доктора так уверенно обнадеживали ее относительно другого, лучше видевшего глаза! До этой минуты Мици безоговорочно верила им. Но что, если сейчас то же самое происходит и с ее вторым, "хорошим" глазом? Что, если через несколько часов или минут - отчасти, быть может, из-за этой тряски в санях - она ослепнет совсем, навсегда? Вот почему, от предчувствия какой беды - омертвевшей пустой оболочкой, из которой упорхнула жизнь, - застыла улыбка на губах Мици, когда она молча взмолилась: "О матерь божия!.. О матерь божия!.. Заступись за меня..." А сани, скользя и подпрыгивая, неслись вперед, и три обособленных в своей духовной сути существа, тесно прижавшись друг к другу, согласно кренились то вправо, то влево, как одно нерасторжимое целое. Вперед и вперед, сквозь белизну и мрак бесконечного, отягощенного снегом леса. Под сладкий серебряный перезвон бубенцов, будивший бессчетно повторяющиеся и равномерно затихающие отголоски, под одинаковую для всех троих музыку саней и леса. "19" Когда они наконец добрались до Ретнингена, Франц был немало удивлен, застав там доктора Рейнхольда. Знаменитый юрист был человек весьма занятой и редко посещал дом своего брата, но сейчас Франц, едва вступив в холл, отчетливо услышал характерные модуляции его голоса. Голос долетал из открытой двери библиотеки, на пороге которой, приветствуя их, уже появился доктор Ульрих. - _Два_ выстрела! - патетически гремел взволнованный голос. - Прямо в потолок! _Пиф-паф!_ Признаться, редкостный способ привлечь к себе внимание председателя собрания... И конечно же, взоры _всех_ обратились к нему, а он стоял, выпрямившись на маленьком пивном столике, и вокруг все эти вельможи в полном параде - а он в грязном макинтоше, из-под которого торчали черные фалды фрака, совсем как официант, собравшийся домой. И в одной руке громадные карманные часы "луковица", и еще дымящийся пистолет - в другой... Из библиотеки доносился приглушенный гул возбужденных голосов, Франц что-то бормотал, извиняясь за родителей, которые не смогли приехать, но доктор Ульрих в неистовой спешке, не дав ему договорить, потащил их всех, едва они освободились от шуб, в переполненную гостями библиотеку и усадил в кресла. - Ш-ш-ш! - взволнованно предостерег он их. - Рейнхольд был в Мюнхене, он видел все собственными глазами! Он выехал оттуда на рассвете и только что добрался сюда через Аугсбург. Они все там в полном сборе - Людендорф, Кар, Лоссов, Зейсер, Пехнер... - Ты все путаешь, Ули! Все дело в этом Гитлере! - жалобно сказал Рейнхольд. - Я ведь уже говорил тебе! - ...Да, и Отто Гитлер тоже, - поспешно добавил доктор Ульрих. - Один из людендорфовской шайки, - пояснил он. - _Адольф_ Гитлер... - поправил брата Рейнхольд. - Но только не "_и_ Адольф Гитлер _тоже_", как я все время пытаюсь тебе втолковать, пока ты бегаешь туда-сюда. Этот ничтожный болтун Гитлер всем им утер нос и выдвинулся на первое место! Что такое Людендорф сегодня? А Кар? Пшик! - Он презрительно щелкнул пальцами. - Уже несколько месяцев оба они преданно таскались за Гитлером по пятам, и каждый наделялся использовать эту безмозглую башку и язык шамана в своих собственных целях, а теперь Гитлер взял и опрокинул все их расчеты! - Могу себе представить, как комично это выглядело, - благодушно заметил кто-то. - Да как раз напротив! - Доктор Рейнхольд был явно озадачен. - Каким образом мог я внушить вам такое ошибочное представление? Вовсе нет, это выглядело в высшей степени внушительно! _Жутко_, если угодно, - мизансцена в духе Иеронима Босха, но уж никак не комично, отнюдь нет! Слушатели понемногу успокоились и приготовились внимать дальше. - Зал был битком набит - и все по специальным приглашениям: на сообщение Большой Важности. Присутствовали все, кто хоть что-нибудь значит, включая наш баварский кабинет в полном составе, ну и Гитлер, конечно, тоже, он каким-то образом ухитрился получить приглашение... - Где это происходило и когда? - шепотом спросил Франц Ульриха. - Этой ночью. В Мюнхене. - Но где? - Ш-ш-ш! В "Бюргерброй". Кар снял там самый большой зал. - Все мы в какой-то мере догадывались, зачем нас созвали. Будет провозглашена монархия, или независимость Баварии, или, быть может, и то и другое... и даже федерация с Австрией. Но Кар, казалось, не спешил добраться до сути дела. Он все бубнил и бубнил. Его маленькая квадратная головенка (ведь антропометрически этот малый - хрестоматийный пример пещерного человека) склонялась все ниже и ниже на его необъятную грудь, и я уже начал опасаться, что он уронит ее себе на колени! Он выглядел совершенным мертвецом, и только эти его маленькие карие глазки, отрываясь от записок, поглядывали время от времени на нас, как две мышки из норок! _Восемь пятнадцать... восемь двадцать..._ бубнит и бубнит... _Восемь двадцать пять..._ и по-прежнему все еще ничего не сказал... _восемь двадцать восемь, восемь двадцать девять_ - и тут вы бы поглядели на оскорбленное лицо Кара, когда его речь внезапно прерывается этим неподражаемым _пиф-паф_! Рейнхольд мелодраматически умолк, явно ожидая, чтобы кто-нибудь задал ему вопрос. - И что же произошло потом? - Гробовая тишина. Сначала мгновение гробовой тишины! Но часы в руке Гитлера выглядели не менее красноречиво, чем его пистолет. Вместе с ударом часов, пробивших восемь тридцать, он спустил курок, и в ту же секунду двери распахнулись, и в зал вломился молодой Герман Геринг с отрядом пулеметчиков! Стальные шлемы выросли повсюду как из-под земли; возле каждой двери, возле каждого окна - везде, по всему залу. И вот тут уж начался кромешный ад! Крики, вопли, треск стульев, звон стекла... И все это вперемешку с визгом, который обычно издают женщины в дорогих мехах. Гитлер соскочил со стола и с револьвером в руке начал пробиваться вперед. Два дюжих геринговских молодчика помогли ему вскочить на эстраду и отпихнуть в сторону Кара. И теперь уже Гитлер стоял там и глядел на нас... Вы знаете, как он таращит глаза и буравит вас психопатическим взглядом? Видели вы когда-нибудь эту долговязую и вместе с тем странно коротконогую фигуру? ("А вы, друг мой, случайно _не_ один ли _еще_ образчик пещерного человека? - подумалось мне. - Во всяком случае, вы никак не принадлежите к нордической расе...") Но вы не представляете, с каким обожанием пялились на него из-под своих оловянных шлемов эти его гладиаторы, эти дюжие тупицы, эти его солдаты-муравьи, а их там этой ночью был, казалось, целый легион, можете мне поверить! Тут снова на мгновение воцарилась такая тишина, что было слышно, как Гитлер сопит - ну прямо как кобель, обнюхивающий суку! Он был чудовищно возбужден. Оказавшись лицом к лицу с толпой, он всякий раз испытывает самый настоящий оргазм - он не стремится увлечь толпу, он ее насилует, как женщину. Внезапно он принялся визжать: "На Берлин! Национальная революция началась - я объявляю ее! Свастика шагает! Армия шагает! Полиция шагает! Все шагают вперед! (Голос доктора Рейнхольда звучал все пронзительнее и пронзительнее.) Этот зал в наших руках! Мюнхен в наших руках! Германия в наших руках! _Все в наших руках!_" Разыгрывая свою пародию, доктор Рейнхольд окинул вызывающим взглядом собравшихся, словно говоря: "Ну-ка, кто из вас посмеет двинуться с места?" Ноздри его раздувались. Он продолжал: "Баварское правительство низложено! Берлинское правительство низложено! Бог Вседержитель низложен! Да здравствует новая Святая Троица: Гитлер - Людендорф - Пехнер! Хох!" - _Пехнер?_ - недоверчиво произнес кто-то. - Этот... длинный, косноязычный полицейский? - Некогда тюремный надзиратель Штадельгейма, ныне - новый премьер-министр Баварии! - торжественно провозгласил Рейнхольд. - Хох! - И Людендорф... Значит, за всем этим скрывается Людендорф, - заметил кто-то еще. - Н-да-а... В том смысле, как хвост "скрывается" за собакой, - сказал Рейнхольд. - Главнокомандующий трижды прославленной (несуществующей) Национальной армии! Хох! А военным министром будет Лоссов. Уверяю вас, когда Людендорф тоже поднялся наконец на эстраду, он дрожал от ярости: было совершенно очевидно, что Гитлер обвел его вокруг пальца. Людендорф понятия не имел о том, что готовится переворот, пока они не притащили его сюда. Он произносил какие-то слащавые слова, но был при этом похож на примадонну, которой перед выходом подставили за кулисами ножку. - Ну, а сам Эгон Гитлер? - _Адольф_, с вашего разрешения! Наш скромный пещерный австрияк? Он очень немного хочет для себя! Всего-навсего... - Рейнхольд карикатурно вытянулся в струнку. - Всего-навсего быть единоличным Верховным Диктатором всего Германского рейха! Хох! Хох! Хох! Кто-то из слушателей презрительно фыркнул. - Друг мой, но вы бы побывали там! - сказал Рейнхольд, поглядев в его сторону. - Я не в состоянии этого понять... Честно признаюсь, не в состоянии! Я буду рад, если вы, умные головы, объясните мне все это! Гитлер удаляется для приватного, под дулом пистолета, разумеется, "совещания" с Каром и компанией, так как Кар и Лоссов пребывают в полной растерянности и практически находятся под арестом, а молодой роскошный Герман Геринг, звеня и сверкая медалями, остается с нами, чтобы нас развлекать! Но вот Гитлер возвращается: он сбросил свой плащ, и его божественная особа полностью открылась нашим взорам! Наш Титан! Наш новый Прометей! - в мешковатом фраке с хвостом чуть ли не до щиколоток - das arme Kellnerlein! [бедный официантишка! (нем.)] Он снова держит _речь_: "Ноябрьские преступники", "доблестный фатерланд", "победа или смерть", ну и прочая брехня. За ним говорит Людендорф: "На Берлин - обратного пути нет..." Это же полностью расстраивает сепаратистские планы роялиста Кара, подумалось мне, и как раз в нужный момент! Теперь принц Рупрехт остается не у дел, он пропустил свой выход... Однако же нет! Потому что тут Гитлер, широко известный своими антироялистскими взглядами, выдавливает из себя нечто хвалебное - но сознательно еле слышное - по адресу "Его Величества", в ответ на что Кар всхлипывает, падает в его объятия и тоже лепечет что-то о "кайзере Рупрехте"! Людендорф, по счастью, не слышал ни того, что пробормотал Гитлер, ни того, что пролопотал Кар, - иначе его, конечно, разорвало бы на куски от злости. Ну тут все начинают пожимать друг другу руки, после чего слово берет Государственный Комиссар барон фон Кар, а за ним главнокомандующий - генерал фон Лоссов, а затем начальник полиции - полковник фон Зейсер, и все они, как один, лижут сапоги бывшему австрийскому ефрейтору! Все клянутся ему в верности! Впрочем, на месте Гитлера я бы не поверил ни единому их слову... Совершенно так же, как на месте Рупрехта не поверил бы новоявленным верноподданническим чувствам Гитлера. Но хватит о подмостках и действующих на них профессиональных комедиантах. Мы, аудитория, все повскакали с мест и глупо выражаем криками свой восторг. "Рейнхольд Штойкель, - твержу я себе, - ты, знаменитый юрист, трезвая голова, ты видишь - это же не политика, это опера. Каждый играет какую-то роль - все играют, все до единого!" - Опера или оперетка? - раздался чей-то голос позади Рейнхольда. Рейнхольд повернулся в кресле и внимательно поглядел на вопрошавшего. - Ага, вот в этом-то и вопрос! Но сейчас еще рано давать ответ, - медленно произнес он. - Впрочем, _сдается мне_, там было что-то, о чем я уже пытался намекнуть, - что-то не вполне человеческое. Вагнер, спросите вы? Что-то в духе его ранних, незрелых вещей, в духе "Риенци"? Возможно. Во всяком случае, партитура была явно в духе _вагнеровской школы_... Все эти солдаты-муравьи, все эти жуткие воодушевившиеся человекоподобные насекомые и эти угодливые кролики и хорьки, стоящие на задних лапках... И над всем этим Гитлер... Да, это был Вагнер, но Вагнер в постановке _Иеронима Босха_! Рейнхольд произнес все это с такой глубокой серьезностью, понизив голос на последних словах до зловещего шепота, что по спинам слушателей пробежал холодок и в комнате воцарилось молчание. Доктор Рейнхольд недаром снискал себе славу своими выступлениями в суде. "20" Доктор Ульрих разводил пчел, и маленькие медовые пирожные (поданные к ликеру) были фирменным блюдом дома. "Восхитительно! - восклицали гости. - Бесподобный деликатес, так и тает во рту!" Англичанин Огастин был просто шокирован, слушая, как _мужчины_ предаются неумеренным восторгам по поводу еды. - Гитлеру пришлись бы по вкусу твои пирожные, Ули, - сказал кто-то. - Но Гитлер обожает все сладкое и липкое, - возразил кто-то другой. - Этих прелестных малюток он бы не сумел оценить.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору