Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Загребельный П.А.. Евпраксия -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  -
иха IV (как короля) и Генриха III (как императора римского), при папе Урбане II, ранее именуемом Одо (Odarus), в восьмой день марта Вальтер (по-французски Готье), прозванный Голяком, славный рыцарь, в сопровождении огромного множества пеших французов Галлии, но имея всего восемь рыцарей, вступил, поддавшись уговорам Петра Пустынника, в Венгрию и направил путь свой в Иерусалим. Государь Коломан, христианнейший король венгров, узнав о его мужественных намерениях и их цели, встретил его благосклонно и дал ему дозволение пройти через свои земли>. ...В папских летописях - невыразительные упоминания о победах над императором, причем все победы добыты чужими руками. В том числе и руками Евпраксии, которую заставят выступить на церковном соборе в Пьяченце (хронисты называют по-латыни: Плаценция). Император - противник слишком сильный, против него нужны средства необычные, неожиданные: известно, против нового оружия нет надежной защиты. Короля французского, или кого угодно там еще, можно свалить за тот же самый разврат, что и императора, собственными силами. Тем более император повержен окончательно, и повержен с помощью собственной жены... После всех этих историй западный мир неминуемо должен был признать единственным своим властелином и вождем, не только духовным, но и светским, - папу. Духовное сливалось со светским. Чтоб утвердить это впервые завоеванное папством, столь желаемое испокон веков слияние, требовалось еще одно, но непременно великое и неожиданное усилие. Немало пап готовилось к этому великому усилию, последним, кто подошел ближе всех к осуществлению идеи великого усилия, был Григорий-Гильдебранд, Урбану осталось протянуть руку и бросить клич. Священная война, крестовый поход против неверных, объединяются все, уничтожаются границы государств и владений, все светские властители отныне оправдают власть и силу, если возьмут из рук папы крест и понесут его во главе своих рыцарей и простого люда в святую землю, в Иерусалим. А над всеми ими будет стоять папа. Стоять и повелевать, отправлять на битву с неверными новые и новые толпы. Свыше ста лет продлится в Европе это дикое бешенство. Станет отправляться, куда глаза глядят, ради мести кому-то за собственные грехи. Станет грязь своей жизни нести за море, в чужие земли. Сами короли и рыцари, конечно, не отважились бы на подобное безумие, пусть даже освященное самим папой. Простой люд невозможно погнать в далекую чужбину ни силой, ни святостью. Но была еще бедность, было обнищание, был вечный голод, упоминаниями о котором пестреют хроники, - вот что действовало надежней всего. Человек убегает от несчастий в надежде на спасение. Чем длиннее путь, тем продолжительней ослепление. Ободранный до нитки крестьянин не надеется, что добудет счастье в соседнем селе, знает, что там такая же бедность, зато охотно присоединится к толпе воителей за веру, ведь идти нужно далеко, в неведомые земли, где тебе обещаны и добыча, и богатство, и счастье, и отпущение грехов, и вечная слава. Ни Матильда Тосканская, ни герцог Вельф, ни, к примеру, богатый род Монтефилектори, державший земли от Матильды, как ее вассал, не отправлялись за море в крестовый поход за веру. Идти туда должны были обездоленные, униженные носители простых крестьянских фамилий Ридьярди, Бенчивенни, Франкуччи, Убицинни, главную массу идущих составляли Мадалотто, Деотайотти, Райнери и подобные им - без земли и без дома, которые у них отобрали за то, что они не смогли из-за неурожая доставить оливкового масла на лампаду церкви святого Мартина, уплатить десятину, налоги на соль, на мосты и дороги. Вынужден был пойти в крестовый поход крестьянин Уголино Анджиорини, потому что он, под залог своего земельного участка, взял заем в 12 солидов у Уго, пресвитера монастыря святого Зенона в Пистойи, обещая выплатить занятое после возвращения из похода с добычей (в случае же гибели крестоносца Уголино пресвитеру доставалась земля, а крестьянская жена и сын крестьянский становились рабами). Люди были так бедны, что не могли купить прозрачное покрывало, в которое следовало завернуть умершего. И потому им - о, епископская милость! - разрешалось использовать покрывало из ткани худших сортов. Продавали землю, имущество, самих себя, как спокойно записывают хронисты, - pro necessitate famis - в силу необходимости. Необходимость всегда и гонит людей невесть куда. Властителям следует лишь умело воспользоваться этим законом, направляя людские потоки для достижения своих целей. Папа Урбан прикрывал корыстные цели идеей высочайшей святости. На деле целью была ненасытная жажда власти, мрачный зверь, который никогда не удовлетворяется уже принесенными ему жертвами. Одной из жертв должна была стать несчастная Евпраксия. БЕЗ ЕПИТИМЬИ Когда-то открылся ей ужас колес. Непрестанное, безжалостное, упрямое вращение. Молчаливая безнадежность движения. Тогда маленькой Евпраксии подумалось, что так неумолимы лишь колеса, увозящие ее из Киева в Саксонию, а всему остальному в жизни должно <вертеться> от низшего к высшему, от греха к чистоте, праведности и святости, от поражений к взлетам и торжествам. Горький опыт доказал ей, как тяжко она ошиблась. Единожды попав во власть колес, нет уже сил от нее освободиться. Колеса разрастаются до громадных размеров, весь мир представляется чудовищным колесом, сферы небесные вращаются не под мягкие звуки Пифагоровой музыки, а в бесчеловечном скрежете угроз и кар всему сущему на земле, и сущее это провинчивается попусту в необозримо гигантском круге бытия, где нет ничего, что не зависело бы друг от друга, где ничто не может высвободиться, выкрутиться, вырваться. Колесо фортуны - сей ужасающий знак неизбежной судьбы - стало знаком несчастий для Евпраксии с того самого мгновения, когда она заметила его безостановочное вращение и поняла, что никогда из него ей не выйти на свободу. Печален круг жизни человеческой. Неужели это все, что суждено человеку? Бесконечные испытания, угрозы, кары, зло, несправедливость. Говорят, что, отринув страсти, человек очистится и удалит себя от мира случайностей - и тогда, мол, смело отдавайся любой своей судьбе! Ведь фортуна изменяет лишь внешние обстоятельства жизни, сущности человека не задевает, колесо двуликой слепой богини вертится и вертится, а ты все равно остаешься неизменным в глубинах своей личности, и не может коловращение судьбы сделать злого добрым, скупого щедрым, жестокого милостивым. Поэтому наберись терпения и спокойствия, поднимись над непосильными тебе испытаниями, пытайся увидеть в любом мгновенье и горе, и счастье, тем самым хотя бы краешком души прикоснись к вечности - и это даст тебе возможность вырваться из движущегося сплетения случайностей, образующих, по видимости, строй и поток времени, ибо время бесконечно, но миг не вечен, время делится на прошлое, настоящее и будущее, вечность же охватывает полноту не ограниченной ничем жизни и владеет ею, у вечности нет ни в чем недостатка, нет его и в том, что грядет непреложно, она же не истекает в прошлое, собственная ее природа этой вечной бесконечности текущего времени - всегда быть сегодняшней. Еще Августин призывал к уравновешенно-равнодушной покорности, поскольку, мол, согласно разумному порядку божественного правосудия и наказание и оправдание суть благо, человек же не может жить согласно своим устремлениям, потому он должен стать слепым орудием в руках божества. Из чего вытекало, будто равнодушие и ведет к свободе, на самом же деле оно приравнено смерти. Евпраксия не сподобилась на то, чтобы спокойно следить за безжалостным движением колеса жизни, за неуклонным увеличением размаха его вращения; десять лет жила в этом сплошном ужасе, конца не видела, конца никто не обещал, нужно было биться самой, надеясь на собственные силы, становиться и утверждаться, отстоять свою чистоту и - либо подняться, либо погибнуть. Она еще не знала, что Каноссой началась вершина, начался последний порыв и последнее испытание ее недолгой многострадальной жизни. Билась, барахталась, рвалась, словно рыба в сетях, словно в силках птица, словно гладкая лань в шершаво-жестких руках. Так в последнем всплеске высоко поднимается волна, прежде чем разбиться брызгами, так ярко вспыхивает огонь перед тем, как угаснуть. Нет, не разбиться, не угаснуть - жить! Разве для того она столько тяжкого вынесла, чтоб теперь покориться и ждать конца? Двадцать три года, полна сил, красивая, жаждущая красоты и добра - и растоптана жизнь, все уничтожено, убиты добрые намерения, отнята вера в святость и благородство, высокие страсти осквернены, ничего не осталось. Но нужно жить, верить, поднять человеческое в себе, подняться над этим шершаво-жестким миром, показать ему! Есть еще святость, есть надежды, есть высший долг, и он - стремление человека к добру и счастью! Когда-то думала: <Станешь императрицей - осчастливишь мир>. Теперь суживай пределы. Не мир, ты сама. Вырваться отсюда, разбить свою зависимость, покинуть всех этих - императоров, пап, герцогов, графинь, баронов. Они ввинчены в жестокое коловращение навеки, обречены оставаться в неумолимой зависимости друг от друга, они нужны друг другу, как волк и серна, вода и пламя, земная твердь и небесные эмпиреи. Что император без папы, что папа без Матильды, что Матильда без Вельфа и что Вельф без Матильды? А она не хочет такой взаимозависимости, она заброшена к ним случаем, слепым поворотом безжалостного колеса лишенной разума фортуны. В этом мире разум ограничивают сознательно и преднамеренно, чтобы освободить место для веры. Но разве идея веры, идея самого бога не проистекает из идеи свободы, той, что присуща человеку от рождения? Почему бог, а еще больше - слуги его отняли свободу у того, кому она принадлежала по природе? И почему они, своекорыстные слуги божьи, чувствуют сами себя более свободными, лишь отнимая свободу и независимость у других людей, у множества множеств людей, созданных ведь тоже по образу и подобию божьему? В башне Евпраксия, обиженная на целый мир, оплакивала собственную обиду, собственное горе. Теперь, сравнявшись по внешним проявлениям свободы со всеми - и самыми богатыми и самыми презираемыми, - обнаружила еще более тяжелую подневольность и потому с каждым днем все чаще устремлялась памятью в прошлое и, вспоминая, удивлялась теперь, как же могла некогда равнодушно проходить мимо страданий людских, мимо несправедливости, причиняемой малым мира сего, да еще прямо на ее глазах. Вспомнила, как на Красном дворе Всеволода били челядинцев княжеские подручные, какой страх царил там в темных закутках, какая забитость, как все слуги и служки носились стремглав, толкались, бранились, препирались, пугались и сторожились гнева княжьего, гнева боярского - не Красный двор, а пуща дикая, набитая зверьем, где меньшие дрожат перед большими, а те пред еще большими. Вспоминала княжьи рассказы о волхвах, рассказы, пронизанные страхом и ненавистью, - волхвы рисовались непостижимой таинственной силой, что вечно противилась князю и его воеводам, епископам и священникам, угрожала спокойствию и установленному порядку, а с волхвами как-то смыкались всегда холопы, смерды, шли за бунтарями послушно и своевольно: били, грабили, громили, нападали на княжеские дворы и на церкви, пытались однажды напасть даже на Печерскую обитель, игумен Феодосий перепугался и бежал в Чернигов, дескать, <не волит быть в Киеве, егда сидит там Святослав, коий неправдой захватил великокняжеский стол>. Еще до рождения Евпраксии у князя Изяслава, шедшего из Польши в Киев, убили в Дорогобуже конюха, а в Киеве холопы тогда же задушили новгородского епископа Стефана. В год рождения Евпраксии в Новгороде появился некий волхв и подговаривал к бунту против епископа. Князь Глеб с дружиной оборонил епископа, а волхва убил. В то же самое лето в Киеве тоже появился некий волхв и стал пророчить, что на пятое лето Днепр-де потечет вспять, а земли поменяются местами: греческая станет на русской, а русская - на греческой. Волхва тайком убрали по велению князя Изяслава. Тогда же взбунтовался люд на Белоозере, подстрекаемый двумя волхвами против знатных жен, державших жито, мед, рыбу и скоры(*). Ян Вишатич, воевода князя Святослава, полонил волхвов и дал их повесить лучшим мужьям. Уже в Германии пробился к Евпраксии в Кведлинбург страшный человек, с отрезанным носом и отсеченными до самых плеч руками. Кричал: <Еси русская княжна? Признаешь ли, что тоже русский есмь? Холоп Дудыка из Новгорода, а обтесал меня так-то епископ Лука, а князь потворил злодейству. Вот - ут„к и бегаю по свету, хочу бежать от боли своей, а не убегу ведь никогда!> Не слыхала, не видела, не замечала такого, отворачивалась, проходила мимо, подняв высоко голову, замкнутая гордыней происхождения, сосредоточенная на своем, углубленная в свое. Еще не ведала тогда: человек в своих несчастьях непреложно объединяется со всеми людьми. Слишком поздно это поняла. Простой люд так и остался для нее недоступно-загадочным, а высокородные лица вселяли слепой страх и отвращение. Где взять силы, как выстоять, как одолеть? Снова возвращалась мыслью к своему заточению в башне и - удивительно! - чувствовала, что там ей было будто бы легче, по крайней мере намного проще. Она заточена, но она невиновна, враг известен - император, ей все сочувствуют, все, все против него. Императрицу Куррадо может освободить или хотя бы сообщить о ней в Киев, и там всполошатся и попытаются что-то предпринять, даже смерть ее, случись тогда эта смерть, предстала бы почетно-мученической, славной и чистой. Теперь же обременяло неравенство между невидимыми врагами и ее откровенной беззащитностью. Клевета ползла, имя императрицы втоптано в грязь, исповедник, нарушив запрет, открыл все тайны. Ее признание искажено преднамеренно, а уж аббата Бодо истолковали еще более искаженно - безжалостное колесо угрожало уничтожить саму Евпраксию и добрую славу, это дело рук не слепой богини, осталась только ее двуликость: это - приветливость и гостеприимство Матильды на виду и коварство за спиной. Чтобы окончательно загнать Евпраксию в тупик, графиня снова пригласила ее в свою любимую библиотеку и, напустив надлежащую встревоженность на свое нестареющее личико, сказала: - Мы со святейшим папой весьма обеспокоены, мы так вас любим, ваше величество, так вас любим, и сама мысль о возможной разлуке... <Куда ж теперь денусь несправедливо опозоренная!> - хотелось закричать Евпраксии, но императрице надлежало быть сдержанной, потому она и спросила почти спокойно: - Скоро ли его святейшество будет в Каноссе? - Святейший папа уже в пути, ваше величество, но тем временем, ваше величество, этот зверь, этот, как справедливо назвал его отец Доницо, кровожадный Сисара имел наглость прислать ко мне гнусных прислужников с наглым требованием выдать ему ваше величество, ваше величество. - Императору? Меня выдать?! - не удержалась от вскрика Евпраксия. Матильда в ответ - само воплощение добра. - Мы со святейшим папой велели герцогу Вельфу прогнать этих гнусных послов... так далеко, так далеко как он только сможет, ваше величество. Мы никогда и никому... На вас почиет благодать. Его святейшество... - Когда же он прибудет, его святейшество? - прервала графиню Евпраксия. Ждать не могла, по всему было видно, что никто не стремится дать ей покой на этой земле. Очутилась меж двух огней, обе супротивные силы так и дальше будут выставлять ее одна против другой, а Евпраксия еще держится, еще откуда-то берутся у нее силы. Но надолго ли? Ей нужен Урбан, папа. Скажет ему все, бросит в лицо, пусть знают они, так называемые носители святости, о том, что есть святость истинная, истинно высокая, имя же ей - чистота, скажет им, а потом сядет на доброго, простого, без украшений коня и с киевским посольством, без почестей, без пышности, пусть в убогости даже, пусть прося милостыню в дороге, поедет отсюда, домой поедет, возвратится в родной край, куда не надеялась уже возвратиться с тех пор, как открылся ей ужас колес, увозящих человека все дальше и дальше от надежд и счастья. - Его святейшество прибудет вскоре, - сказала Матильда. - Надеюсь, вы поможете мне получить аудиенцию у его святейшества? - Мы со святейшим папой сделаем для вас все, ваше величество! Пока папа без излишней торопливости ехал или, быть может, вовсе и не ехал в Каноссу, Евпраксии пришлось выслушать еще одного властителя Каноссы. Герцог Вельф пришел к ней без свиты, попросил беседы с глазу на глаз. Тяжело переводил дыхание, отворачивал, будто пристыженно, даже грубое свое лицо, пот двумя струйками стекал у него из-под курчавых волос, струился по толстым щекам, но герцог то ли не замечал, то ли не осмеливался стереть пот, стоял перед Евпраксией здоровенный, неуклюжий, украдкой скосив глаза, бросал на нее жадные взгляды и гудел, как в колодец, глухо: - Ваше величество, не стану скрывать: Генрих требует вашей выдачи. - Уже знаю о том, ваша светлость. - Графиня опередила меня. Так я и знал. Для того и вытолкала из замка, чтоб опередить, и здесь опередить. Опередила? Запомним!.. Но я вернулся нежданно для нее... Го-го! Она вас обманывает, ваше величество, эта хитрющая баба всех обманывает. - И вас? - Меня прежде всего! Меня уж так обманула, что дальше некуда. Что пообещала и что дала? Мое все забрала, моим войском побила Генриха, теперь готовится со своим папой к торжеству, а мне, что мне? Снова прятаться за горы и биться с графами за корону германского короля? - Германский король ужа есть. Конрад. - Го-го! Королем будет тот, кого выкричат бароны и графы на съезде в Аугсбурге или в Трибуре, или где там они соберутся. Свергнут императора и соберуться. Это уж я знаю. Соберутся, а папа их благословит. Меня же никто не выкричит, потому что я - Матильдин муж. А Матильде я совсем буду ни к чему, не подпустит к себе, потому что императора уже не будет, так зачем ей тогда Вельф? Еще скажу, оно и допускать-то ей у себя не к чему... Го-го! Ваше величество, не верьте этой бабе! И лысому не верьте. Лысый - это папа. Вы его не видели, тем лучше. Я бы не советовал. - Это уж мое дело, - холодно сказала Евпраксия. - Вы не спрашивали ничьих советов, связывая свою судьбу с графиней Матильдой, так вот и я... - Я? Каких советов? Го-го! Ваше величество, меня вынудили! Уговорили, соблазнили, обвели вокруг пальца! Посмотрите на меня, разве не видно: я доверчивый! Но я вырос в горах, там простые люди, там сверху все видно как на ладони, и у нас есть нюх. Го-го! Я уже чую, вот-вот графиня меня совсем вытурит! Со своим папусиком, папуньчиком, папунишкой они меня выплюнут, как виноградную косточку. Никто и не заметит! Эта развратная баба, она попробовала уже трех пап... - Мне неприятен такой разговор, ваша светлость. - Простите, ваше величество... А вы... вы такая необыкновенная женщина. Я вывозил вас из Вероны и клялся, клялся самому себе: <Послушай, Вельф, ты не должен никому разрешить издеваться над такой раскрасавицей!>

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору