Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Быков Василь. Карьер -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  -
ернусь, ты жди. Слегка подрагивающими руками он наладил корзину, обложкой от старой книги из сундука укрепил ее дно. Потом переложил туда тол. Получилось почти до верха, и Мария прикрыла его сверху какой-то найденной на чердаке цветной тряпицей. Агеев поднял корзину, повесил на руку - было тяжеловато, но нести было можно. Они спустились на кухню, надо было прощаться. Все внутри у Агеева мелко тряслось, как в ознобе, душа его исходила рыданием, и он едва сдерживал себя. Мария же, напротив, была спокойной, слегка озабоченной, но деловой и собранной, полной так нежданно обретенной решимости. - Ты как, по улице? - дрогнувшим голосом спросил он. - Нет, через овраг. А там в поле и на станцию. - А полицаев не встретишь? - Они больше в местечке. К тому же базар сегодня. - Ну, гляди. Передашь и сразу сюда. Я жду. - Спасибо, милый! Она снова поцеловала его в уголки губ и подхватила корзину. Агеев сразу определил - тяжеловата все-таки была для нее эта корзина, но уже ничего изменять не стал, почти в растерянности выпустил ее из кухни во двор. Скорым шагом она прошла вдоль хлева и сараев, возле дровокольни оглянулась, взмахнула ему свободной рукой и на мгновение улыбнулась - загадочно-печальной улыбкой, которую он запомнил до конца своих дней. Когда она скрылась за углом сарая, он медленно, теряя остатки измотанных бессонницей сил, протопал к улице, огляделся. Никого вроде поблизости не было. Тогда, постояв, он вернулся на кухню и тяжело опустился на скрипучий стул возле стола. Его взгляд скользнул по картине на стене напротив, столь любимой Марией, остановился на вымытой ею и прибранной посуде на краю стола, казалось, еще хранившей теплоту ее трепетных рук, и ему стало нестерпимо горько. Он сидел так долго, тупо уставясь невидящим взглядом в чисто подметенный Марией пол кухни, весь уйдя в слух. Время отмеривало свои минуты - его последние спокойные минуты в этом доме, в которых были ожидание и надежда. Однако ожидание его стало непомерно растягиваться, разбухать во времени, заполняя собой сознание, парализуя волю, и по мере его разрастания убывала, истончалась надежда. Наверное, прошел уже обещанный Марией час, минул второй. Откуда-то из-под стола появился Гультай, прошел на середину кухни и сел, испытующе поглядывая на Агеева. Что он хотел сказать, этот старый и мудрый кот? И что он понимал из того, что творилось в душе у Агеева? Спустя еще час Агеев уже начал думать, что совершил непростительную ошибку, что не надо было посылать Марию, что он просто не имел на то права - ни божеского, ни человеческого, что надо было подождать или идти самому. Если уж рисковать, то рисковать собой и никем другим, это был самый честный вид риска. А так... Но давно сказано, что человек умен задним умом, когда совершенная ошибка уже неисправима и остается одно - принимать на себя всегда суровый и не всегда справедливый удар судьбы. Когда ожидание Агеева прерывалось особенно острой вспышкой нетерпения, он вскакивал со стула и начинал ходить по кухне, от входной двери до двери кладовки - пять шагов туда и пять обратно. Болела нога в бедре и колене, наверное, надо было поправить повязку, но он уже не обращал внимания на боль и на рану, он ходил и ходил до изнеможения, ни на секунду не переставая вслушиваться в тишину. Иногда ему казалось, идет, вроде бы слышались шаги по двору, но дверь не отворялась и он понимал, что ошибся. И снова принимался ждать - исступленно, вопреки предчувствиям, а затем и вопреки всякому смыслу. Он не заметил, как минуло утро и пасмурный осенний день незаметно перешел в еще более пасмурный вечер, и ждать уже было противно рассудку. Но он ждал. Еще он мог бы, наверно, уйти из усадьбы, скрыться в овраге, вообще покинуть местечко, но ведь он сказал ей, что будет ждать здесь. И он ждал. Он уже передумал всякое: и надеялся, и прощался с ней, и снова надеялся, и сам уже прощался со всем белым светом. Но ждал. Удивительное дело, когда она была рядом все эти дни, недели и даже последнюю ночь, проведенную вместе, он больше пекся о своих горестных обстоятельствах, о связях, заданиях. Сейчас же, с той минуты, как расстался с ней, он ни о чем, кроме нее, думать не мог, похоже, он только теперь осознал, какую беду навлек на ее голову, и все остальное, что неделями занимало его сознание, отошло на второй план. Не то чтобы стало неважным, но отодвинулось, поблекло в своей значительности, заслоненное ее милым обликом, ее прощальной улыбкой - ее судьбой. К ночи он уже четко понял, что проиграл, что допустил роковой промах, и только тот факт, что все-таки за день и вечер к нему никто не явился, давал ему кое-какое оправдание - не перед Марией, перед смыслом борьбы, в которую он был вовлечен. Все-таки, видно, следовало проявить инициативу, позаботиться о доставке тола на станцию, где его ждали. Тут свою задачу он понял правильно и постарался ее выполнить в срок. Вот только какими средствами? В наступившей наконец глухой темноте ночи нетерпение его достигло предела, он уже прикидывал, куда податься - на станцию по ее следам или еще раз попытаться разыскать Кислякова. Может, следовало прихватить пистолет, все-таки с оружием было удобнее, а главное, для него привычнее. Но он еще не решил, куда идти, как вдруг услышал шаги со стороны улицы - Много тяжелых мужских шагов, зловеще прозвучавших по каменной отмостке двора, по которому тут же метнулся длинный и узкий, как немецкий тесак, луч фонарика. Этот луч затем ударил в кухонное окно, резко высветив стол и тряпицей прикрытую на нем посуду, отбросившую косую четкую тень на вылинявшие обои стены. Агеев инстинктивно подался к кладовке, но остановился. Дверь уже широко отворилась, пахнув на него холодом улицы, и два ярких фонарика перекрестным светом совершенно ослепили его с порога. - Вот он! И не прячется! Ах ты паскуда! По голосу узнал сразу, это был Дрозденко. Однако, совершенно ослепнув от направленного на него света, Агеев ничего там не видел, и внезапный удар в левое ухо заставил его отлететь в сторону. Он наткнулся на поваленный стул, но успел ухватиться за угол плиты и устоял на ногах. - Ах ты гад! Предатель! А ну перевернуть все! Обыскать каждую щель! Пахом, действуйте! - запыхавшись, зло распоряжался Дрозденко. - А этого марш в подвал, я поговорю с ним!.. Все ослепляя его лучами двух фонариков, они торопливо облапали карманы его бриджей, под мышками, потом с силой толкнули в распахнутую дверь, и он с закрытыми от света глазами невидяще пошел по знакомому двору к улице... 6 После похорон Агеев сидел в грустном одиночестве над своим обрывом, предаваясь малорадостным мыслям, как вдруг увидел на дороге у кладбища Шурку с Артуром. Одетые в летние безрукавки с иностранными надписями, в коротких штанишках, мальчуганы, явно торопясь друг перед дружкой, направлялись к нему. По их озабоченным порывистым движениям он скоро понял, что на этот раз не ради праздного любопытства - у них было дело. Так оно и получилось. - Вас там приглашают, - запыхавшись, еще издали сообщил Шурка. - Кто приглашает? - удивился Агеев. - Ну там, на поминки. - Ага. Дядя Евстигнеев сказал, - уточнил Артур. "Вот как!" - удивленно подумал Агеев. Этот отставник, недавно испортивший ему на целый день настроение, теперь приглашал его на поминки. Конечно, лишний раз встречаться с ним у Агеева не было никакого желания, но все-таки поминки были по Семену, он подумал, что надо пойти. - А где это? - Ну там, недалеко. Мы покажем, - прижмурился против солнца Шурка. - Идемте... Что ж, особенно собираться не было нужды, Агеев, в общем, был внутренне готов и, тяжело поднявшись, вслед за ребятами пошел по косогору к дороге. Копать сегодня все равно уже не было настроения, и он думал, что, может, лучше будет посидеть с людьми за общим столом, помянуть человека. Ровесник все-таки. Мальчишки быстро семенили обочиной улицы, изредка озираясь на отстававшего Агеева, за мостком свернули в заросший травой переулок, перелезли сами и дождались, пока перелезет он через жердку невысокой изгороди, и стежкой по краю картошки вышли на незнакомую улочку вблизи оврага. Зады здешних усадеб, как и на его Зеленой, упирались в овражные заросли, над которыми величественно возвышалось несколько вязов - точно, как когда-то подле усадьбы Барановской. Здесь в добротно срубленном новом доме с высоким коньком и настежь распахнутыми окнами слышался сдержанный шум голосов; во дворе стояли несколько мужчин и женщин, эти или молчали со скорбью на немолодых лицах или, покуривая, негромко переговаривались возле забора. Из дома навстречу ему вышел разомлевший от жары Евстигнеев в своем неизменном темно-синем костюме, стал обмахивать раскрасневшееся лицо капроновой шляпой. - Духота, как в бане, - просто сообщил он. - Знаете, пойдемте на воздух. На ветерок! - А вон на бугорок, - отойдя от забора, предложил немолодой мужчина в кирзовых сапогах. Евстигнеев начальственно огляделся. - Правильно, Хомич! Позовите там кого... Вот Скорохода с Прохоренкой, - кивнул он в сторону тихо разговаривавших мужчин у калитки. - Ветераны все-таки. - И это захватить, а? - с намекающей улыбкой спросил Хомич, и Агеев узнал в нем мужчину, который уносил с кладбища подушечку с наградами. - Как хотите, - махнул Евстигнеев. - Пойдемте, товарищ Агеев. Все обмахиваясь шляпой, он хозяйским шагом не спеша прошел по двору, мимо сараев и, громко крякнув, пролез под жердью в огород. Утоптанная стежка меж грядок наклонно сбегала к оврагу, Агеев медленно шея следом. - Вы это, товарищ Агеев, надеюсь, не обиделись на нас? - не оборачиваясь, на ходу спросил Евстигнеев. - Ну, за проверочку? Знаете, сигнал был, а сигналы мы должны проверять. - Да нет, я ничего, - сказал Агеев. - Оно понятно. - Ну и хорошо. А то некоторые, знаете, обижаются. Критика, она, знаете, особенно для малосознательных... Агеев промолчал, словно польщенный тем, что вот избежал разряда малосознательных. И то хорошо. - А покойник, он ведь и к вам похаживал, - между тем продолжал Евстигнеев. - Вроде дружки были. - Да так, знаете... - Ну, а мы тут с ним десять лет... Еще как я военкомом был. - Здесь военкомом? - переспросил Агеев. - В течение ряда лет, - уточнил Евстигнеев. - До выхода в отставку. Они перешли огород и еще раз одолели изгородь, не очень ловко перевалились через верхнюю жердь и оказались возле оврага. Небольшой и уютный пригорочек-полянка с мелкой травкой в тени развесистого молодого дубка был немного утоптан, но еще сохранял уют укромного, в общем, местечка, откуда открывался неширокий живописный вид на овражные заросли, противоположный, тоже густо поросший деревьями склон. - Вот присядем. Теперь тут хорошо. И покойничек, кажись, любил сюда забегать. С дружками, конечно, - с незлым укором говорил Евстигнеев, усаживаясь на примятой траве и вытягивая вниз короткие ноги в плотно зашнурованных черных ботинках. Агеев примостился рядом. - Я, знаете, человек прямой. Как и полагается военному. Не скрою, люблю порядок. А как же иначе? Во всем должна быть дисциплина и организованность. Округлив белесые, слегка навыкате глаза" он с некоторым удивлением оглядел Агеева, и тот поспешил согласиться. - Конечно, конечно... - А у нас еще беспорядков великое множество. Особенно на периферии. Вот и покойник... Неплохой человек, ветеран и так далее... А порядка не признавал! - Вот как?! - несколько фальшиво удивился Агеев. - Именно. Пил! - А он что, каждый день? - Именно! И никакого внимания на общественность. Я уже не говорю про этот бондарный цех, где он работал. Там они все такие... Но я сам беседовал с ним раз, может, десять... - И каков результат? - Безрезультатно! - взмахнул в воздухе шляпой Евстигнеев. Через ограду уже перелезал Хомич с двумя бутылками в оттопыренных карманах брюк. Заискивающе или, может, виновато ухмыляясь, он водрузил бутылки на траву перед Евстигнеевым. - Хоть вы и против, Евстигнеич, но... - Я не, против, - нахмурился отставной подполковник. - Теперь есть причина, полагается... - Конечно, конечно, - поспешил согласиться Хомич и сказал, обращаясь к Агееву: - Покойничек тоже не против был. Сколько мы с ним тут посидели!.. - Да и ты недалеко от него ушел, - строго оборвал его Евстигнеев. - Что делать? Такая, видно, судьба. Все таинственно улыбаясь, Хомич принялся откупоривать бутылку, большими плоскими пальцами с трудом сковыривая с горлышка блестящий металлический колпачок. - Что они перестали со свиными ушками выпускать? - посетовал он. - А то пока сколупнешь эту бескозырку... - Ничего, сколупаешь. Если вылить захочешь... - Да уж как-нибудь... Тем временем через огород не спеша шли низенький вертлявый брюнет в синей с белыми полосами спортивной куртке и долговязый блондин в сером костюме со странным выражением вытянутого лица. Когда они подошли ближе, Агеев увидел, что лицо у блондина на одну сторону, левая щека была вся сморщена, кожа на подбородке неестественно оттянута и все лицо как будто, выражало испуг или удивление. Пришедшие подошли к компании и уселись рядом: брюнет возле Евстигнеева, тотчас тихо о чем-то заговорив с ним, блондин - возле Агеева, вытянув в овраг длинные, в сандалиях ноги. - Курите? - вынул он из кармана серого пиджака пачку сигарет. - Нет, спасибо, - покачал головой Агеев. - Ну, а мы закурим пока, - сказал он густым басом и оглянулся. - Пока Желудков закуску несет. Через жердь в заплоте уже лез небольшого росточка, щуплый и твердый, словно можжевеловый корень, очень живой человечек с продубленным худощавым лицом и бумажным свертком в руках. Он был в зеленой, военного образца сорочке с темным галстуком, короткий хвостик которого болтался на его груди. - Вот закусон! - Ну что ж, садитесь, Желудков. Хомич, налей понемногу, - привычно распорядился Евстигнеев, обрюзглое мясистое лицо которого немного уже поостыло в тени. Пока Хомич разливал, все смотрели на два стакана, кособоко приткнутые в траве, а Желудков, опустившись на корточки, разворачивал газету с винегретом и кусками селедки. - Значит, за старшего сержанта Семенова. За его память! - провозгласил Евстигнеев, взяв стакан, и молча передал его Агееву. Второй стакан взял Желудков. - Знаете, я не смогу, - смутился Агеев. - Ну, сколько сможете. Он поднес стакан к губам, водка ударила в нос почти отвратительным запахом, и он опустил руку. Желудков не спеша, размеренными глотками допивал до конца. Агеев отдал стакан Хомичу, который без слов принял его, налил из бутылки сначала соседу Агеева - блондину, потом долил немного себе. - Ну, чтоб ему там было чем похмелиться. Евстигнеев недовольно крякнул. - Хомич, неужели ты думаешь, что и там это самое... как здесь. Никакого порядка! Все бы вам одно и то же... - Нет, там порядок! - блеснув быстрым взглядом, ершисто вспыхнул жилистый Желудков. - Там не то что здесь. Там как в войсках!.. - Тоже нашел порядок! - добродушно съязвил Хомич. - А ты откуда знаешь, как в войсках? Ты что, долго служил? - нахохлился Евстигнеев. - У меня зять прапорщик. Наслушался... - Не говорите о том, чего не знаете! - отрезал Евстигнеев. - В войсках порядок. А вот на гражданке - далеко не всегда! - Он знает, - подмигнул Агееву Желудков. - Двадцать пять лет отбахал. - Двадцать восемь, к твоему сведению. Год войны считается за два. - На твоем месте, Евстигнеич, можно было и тридцать. Ты же в штабе сидел? - Да, в штабе! - приосанился Евстигнеев. - А что ты думаешь, в штабе легко? - Дюже трудно, - прижмурился Желудков и потянулся за куском селедки. - Бумаги заедают. - А думаешь, нет? Сколько мне вести полагалось? Учет личного состава по пяти формам. Передвижения и перемещения. Журнал безвозвратных потерь. Строевые ведомости. Приказы! А наградной материал?.. - Да, видно, спина не разгибалась, - в тон ему ответил Желудков, жуя хлеб с селедкой. - И что же ты думаешь: порой по неделям не разгибался, - все больше распалялся Евстигнеев. - У хорошего работника, который стремится выполнять положенное, всегда спина мокрая. А я никогда разгильдяем не был, можешь быть уверен. Он обвел всех вопрошающе-настороженным взглядом, несколько задержался на Агееве, который вслушивался в перебранку с некоторым даже интересом. Все они тут были людьми, хорошо друг другу знакомыми, наверное, не раз встречались в подобных компаниях и могли позволить себе такой вот разговор. Он же тут был человек случайный и не торопился судить или рассудить их, хотел послушать, чтобы понять каждого. Они выпили и еще, хотя в этот раз Агееву уже не предлагали, и он был благодарен за это, пить он и вправду не мог, тем более водку. Видно, задетый чем-то, Евстигнеев разволновался и сказал, ни к кому не обращаясь: - Вот некоторые думают, что только они и воевали. Если он там летчик, то уже и герой? Но в истории Великой Отечественной войны записано черным по белому, что победа была достигнута совместными усилиями всех родов войск... - Это мы слыхали, - отмахнулся Желудков. - Нет, Евстигнеич прав, - вдруг вставил скороговоркой полноватый брюнет. - Мы это недооцениваем. - Что недооцениваем? - поднял голову Желудков. - Ты, Скороход, кем на войне был? - Ну, военным журналистом. А что? - Журналистом? В каком ты журнале писал? - Не в журнале, а в газете гвардейской воздушной армии. - А ты что, летчик? - не унимался язвительный Желудков. - Я не летчик. Но я писал, в том числе и о летчиках. - Да-как же ты о них писал, если сам не летал? - С земли виднее, - хитро подмигнул одним глазом Хомич. - А что ж, иногда и виднее, - серьезно заметил Скороход. - Знаешь, чтобы оценить яичницу, не обязательно самому нести яйца. - Яйца! - взвился Желудков и даже привстал на коленях. - Вот бы тебя в стрелковую цепь да под пулеметный огонь! Ты знаешь, что такое пулеметный огонь? Ты не знаешь!.. - Зачем мне знать? Ты же все знаешь... - Я-то знаю. Я же командир пулеметной роты. Пулеметный огонь - это ад кромешный. Это кровавое тесто! Это конец света! Вот что такое пулеметный огонь! Кто под него попадал и его случайно не разнесло в кровавые брызги, тот свой век закончит в психушке. Вот что такое пулеметный огонь! - выпалил Желудков и обвел всех отсутствующим взглядом. Беспокойно поерзав на своем месте, Евстигнеев сказал: - Ну, допустим, есть вещи пострашнее твоего пульогня. - Нет ничего страшнее. Я заявляю! - Есть. - Например? - Например, бомбежка. Желудков почти растерянно заулыбался. - Я думал, ты скажешь - начальство! Для штабников самый большой страх на войне - начальство. - Нет! - решительно взмахнул рукой Евстигнеев. - Если офицер дисциплинирован и свою службу содержит в порядке, ему нечего страшиться начальства. А вот бомбежка - действительно... Не сводя глаз с Евстигнеева, Желудков опять поднялся на коленях. - А что, кроме бомбежки, вы видели там, в штабах? Артиллерия до вас не доставала, минометы тоже. Снайперы вас не беспокоили. Шестиствольные до вас не дошвыривали. Единственно - бомбежка. - Ты так говоришь, словно сам вой

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования