Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Акунин Борис. Пелагея 1-2 -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  -
у - не в моей власти. А на ум вернуть попробую. Чтоб у тебя Божий мир снова меж ушами помещаться мог. Бердичевский слушал хоть и недоверчиво, но с чрезвычайным вниманием. - Ты читать-то еще не разучился? На-ко вот, почитай, что другая умница пишет, еще поумней тебя. Про гроб почитай, про пулю, про Василиска на ходулях. Владыка вынул из рукава давешнее письмо, протянул соседу. Тот взял, придвинулся к лампе. Сначала читал медленно, про себя, но при этом старательно шевелил губами. На третьей странице вздрогнул, шевелить губами перестал, захлопал ресницами. Перевернув на следующую, нервно растрепал себе волосы. Митрофаний смотрел с надеждой и тоже шевелил губами - молился. Дочитав до конца, Матвей Бенционович яростно потер глаза. Зашелестел страницами в обратную сторону, стал читать снова. Пальцы потянулись ухватиться за кончик длинного носа - была у товарища прокурора в прежней жизни такая привычка, посещавшая его в минуты напряжения. Вдруг он дернулся, отложил письмо и всем телом повернулся к владыке. - Как это "Акакий"! Мой сын - Акакий? Да что за имя такое! И Маша согласилась?! Архиерей сотворил крестное знамение, прошептал благодарственную молитву, с чувством прижался губами к драгоценной панагии. А заговорил легко, весело: - Наврал я, Матвеюшка. Хотел тебя расшевелить. Не родила еще Маша, донашивает. Матвей Бенционович нахмурился: - И про статского советника неправда? На заливистый, с одышкой и всхлипами хохот, донесшийся из спальни, в дверь заглянули уже безо всякого стука, только не госпожа Лисицына, а доктор Коровин с ассистентом, оба в белых халатах - должно быть, после обхода. С испугом уставились на побагровевшего, утирающего слезы владыку, на встрепанного пациента. - Вот уж не думал, коллега, что энтропическая скизофрения заразна, - пробормотал Донат Саввич. Ассистент воскликнул: - Это настоящее открытие, коллега! Досмеявшись и утерев слезы, Митрофаний сказал растерянному товарищу прокурора: - Про чин не наврал, это был бы грех неизвинительный. Так что поздравляю, ваше высокородие. Донат Саввич пригляделся к выражению лица своего пациента и бросился вперед. - Па-азвольте-ка. - Он присел перед кроватью на корточки, одной рукой схватил Матвея Бенционовича за пульс, другой стал оттягивать ему веки. - Что за чудеса! Что вы с ним сделали, владыко? Эй, господин Бердичевский! Сюда! На меня! - Ну что вы так кричите, доктор? - поморщился новоиспеченный статский советник, отодвигаясь. - Я ведь, кажется, не глухой. Кстати, давно хотел вам сказать. Вы напрасно думаете, что больные не слышат этих ваших "реплик в сторону", которыми вы обмениваетесь с врачами, сестрами или посетителями. Вы же не на театральной сцене. У Коровина отвисла челюсть, что в сочетании с насмешливой, самоуверенной маской, прочно усвоенной доктором, смотрелось довольно странно. - Донат Саввич, у вас ужином кормят? - спросил преосвященный. - С утра маковой росинки не было. Ты как, Матвей, не проголодался? Тот не очень уверенно, но уже без прежней тусклости ответил: - Пожалуй, поесть неплохо бы. А где госпожа Лисицына? Я не очень отчетливо помню, что здесь было, но она меня навещала, это ведь мне не приснилось? - Ужин после! Потом! - закричал Коровин в крайнем волнении. - Вы должны немедленно рассказать мне, что именно вы помните из событий последних двух недель! Во всех подробностях! А вы, коллега, стенографируйте каждое слово! Это очень важно для науки! Вы же, владыко, непременно откроете мне свой метод лечения. Вы ведь применили шок, да? Но какой именно? - Ну уж нет, - отрезал Митрофаний. - Сначала ужинать. И пошлите за Пела... за Полиной Андреевной. Куда это она запропастилась? - Госпожа Лисицына уехала, - рассеянно ответил Донат Саввич и снова затряс головой. - Нет, я решительно не слыхал и не читал ни о чем подобном! Даже в "Ярбух фюр психопатологи унд психотерапи"! - Куда уехала? Когда? - Еще светло было. Попросила отвезти ее в гостиницу. Хотела вам что-то сказать, да вы ее не впустили. Ах да. Перед тем писала что-то у меня в кабинете. Просила передать вам конверт и какую-то сумку. Конверт у меня здесь, в карман сунул. Только вот в который? А сумка за дверью, в прихожей. Ассистент, не дожидаясь просьбы, уже тащил сумку - большую, клеенчатую, но, видно, не тяжелую. Пока Донат Саввич хлопал себя по многочисленным карманам халата и сюртука, владыка заглянул внутрь. Извлек высокие каучуковые сапоги, электрический фонарь необыкновенной конструкции (закрытый жестяными щитками в мелкую дырочку) и скатанную черную тряпку. Развернул - оказалась ряса с куколем, края которого были небрежно стянуты суровой ниткой. На груди разрез - чтоб можно было откинуть на спину, а сам колпак сшит краями, и в нем две дырки для глаз. Митрофаний недоуменно просунул палец сначала в одну, потом в другую. - Ну что, доктор, нашли письмо? Давайте. Нацепил пенсне. Проворчал, вскрывая заклеенный конверт: - С утра только и делаем, что письма некоей особы читаем... Ишь накарябала - как курица лапой. Видно, торопилась очень... "Еще письмо" Кинулась к Вам, да поняла, что не ко времени. Известие у меня важное, но Ваше занятие во сто крат важней. Помоги Вам Господь вернуть Матвею Бенционовичу утраченный разум. Если преуспеете - истинный Вы кудесник и чудотворец. Простите, что не дождалась и опять самовольничаю, но я ведь не знаю, сколько продлится Ваше лечение. Вы сказали, что это может быть целая неделя, а столько уж ждать точно невозможно. Полагаю, что и вообще ждать нельзя, ибо один Бог ведает, что у этого человека на уме. Хоть и пишу в спешке, все же постараюсь не отклоняться от последовательности. Дожидаясь Вас и тревожась за исход этого трудного (а вдруг и невозможного?) дела, я не находила себе места. Стала бродить по дому - сначала по одной только лаборатории, потом и по другим комнатам, что с моей стороны, конечно, неприлично, но мне все не давали покоя слова Доната Саввича о том, что он не видал Лямпе уж несколько дней. Разумеется, пациенты в клинике содержатся вольно, но все же это как-то странно. К тому же мне пришло в голову, что, слишком сосредоточившись на отце Израиле и Окольнем острове, я почти совершенно выпустила из виду лечебницу - то есть предположение о том, что преступником является кто-то из здешних обитателей. А между тем если вспомнить ту ночь, когда Черный Монах на меня напал, то поворачивает именно на эту линию. Во-первых, кто мог знать про ходули болезненно чистоплотного пациента и про то, где их можно позаимствовать? Только человек, хорошо осведомленный в обыкновениях жителей клиники и расположении построек. Во-вторых, кто мог знать, где именно содержится Матвей Бенционович, чтоб пугать его по ночам? Ответ тот же. И третье. Опять-таки лишь некто, причастный к клинике, мог беспрепятственно и многократно навещать Ленточкина в оранжерее (из слов Алексея Степановича ведь ясно было, что Черный Монах к нему наведывался), а после умертвить бедного мальчика и вынести тело? То есть, если уж быть совсем точным, сделать это мог и посторонний - проникла же я в оранжерею так, что никто не заметил, - но проще все это было бы совершить кому-то из здешних. Не случилось ли чего и с физиком, затревожилась я. Вдруг видел что-нибудь лишнее и теперь тоже лежит на дне озера? Мне вспомнились бессвязные речи Лямпе, в которых он страстно говорил о мистической эманации смерти, о какой-то ужасной опасности. И я решила наведаться в гардеробную, чтобы проверить, на месте ли его верхняя одежда. Предварительно спросила у санитара, в чем обычно ходит господин Лямпе. Оказалось, всегда в одном и том же: черный берет, клетчатый плащ с пелериной, калоши и непременно большой зонт, вне зависимости от погоды. Представьте мое волнение, когда я обнаружила все эти предметы на месте, в гардеробной! Села на корточки, чтобы рассмотреть получше калоши - иногда по засохшим комочкам грязи можно понять очень многое: давно ли они последний раз побывали за пределами дома, по какой почве ступали и тому подобное. Тут-то мне на глаза и попала клеенчатая сумка, втиснутая в темный закуток позади калошницы. Если Вы еще не успели заглянуть в сумку, сделайте это сейчас. Там Вы обнаружите полный набор вещественных доказательств: облачение Черного Монаха; сапоги, в которых удобно "ходить по водам"; особенный фонарь, который дает яркий, но при этом рассеянный свет, направленный в стороны и вверх. Как Вы несомненно помните, нечто в этом роде я и предполагала. В первую минуту я подумала: подбросили. Преступник подбросил. Но затем приложила калошу Лямпе к подметке сапога и убедилась - размер тот же. Нога у физика маленькая, почти женская, так что ошибки быть не могло. У меня словно раскрылись глаза. Все сошлось одно к одному! Ну, конечно, Черный Монах - это Лямпе, сумасшедший физик. Больше, собственно, и некому. Мне следовало догадаться много раньше. Полагаю, дело было так. Находясь во власти маниакальной идеи о некоей "эманации смерти", якобы источаемой Скольким островом, Лямпе задумал отвадить всех от "проклятого" места. Известно, что у больных рассудком часто бывает, что безумна лишь их основополагающая идея, а при ее осуществлении они способны проявлять чудеса ловкости и хитроумия. Поначалу физик изобрел трюк с водоходящим Василиском - спрятанная под водой скамейка, куколь, хитрый фонарь, замогильный голос, говорящий перепуганному очевидцу: "Иди, скажи всем. Быть сему месту пусту" и прочие подобные вещи. Выдумка дала эффект, но недостаточный. Тогда Лямпе перенес свой спектакль и на сушу, причем дошло до прямого злодейства - гибели беременной жены бакенщика, а после и самого бакенщика. Сумасшествия этого рода имеют свойство усугубляться, побуждая маниака ко все более чудовищным поступкам. Как было устроено нападение на Алешу, Феликса Станиславовича и Матвея Бенционовича, я вам уже описывала. Уверена, что именно так все и было. Однако Лямпе боялся, что Ленточкин или Бердичевский оправятся от ужасного потрясения и вспомнят какую-нибудь деталь, могущую вывести на преступника. Поэтому продолжал пугать их и в клинике. Ленточкин пребывал в совсем жалком состоянии, ему довольно было малости. А вот к Бердичевскому, сохранившему крупицы памяти и членораздельность, Лямпе проявил особенное внимание. Устроил так, что Матвея Бенционовича поселили к нему в коттедж, где жертва Василиска оказалась под постоянным присмотром самого Черного Монаха. Пугать по ночам Бердичевского для физика было проще простого. Вышел наружу, встал на ходули, постучал в окно второго этажа - только и забот. И еще я вспомнила, что, когда я пробралась в спальню к Матвею Бенционовичу, кровать Лямпе была пуста. Я-то решила, что он работает в лаборатории, на самом же деле Лямпе в это время находился снаружи, переодетый Василиском, и готовился к очередному представлению. Когда я внезапно для него вылезла из форточки и спрыгнула на землю, ему не оставалось ничего другого, как оглушить меня ударом деревянного шеста. Вот о чем я хотела Вам сообщить, когда осмелилась заглянуть в комнату. Вы меня выгнали и правильно сделали. Получилось к лучшему. Я стала размышлять дальше. Куда подевался Лямпе? И почему без верхней одежды? Его не видали несколько дней - так уж не с той ли самой ночи, когда был убит Алексей Степанович? Я вспомнила страшную картину: лодка, силуэт Черного Монаха, тощее обнаженное тело, переваленное через борт. И меня как пронзило. Лодка! У Лямпе была лодка! Зачем? Уж не для того ли, чтоб тайно наведываться на Окольний остров? Я села за стол и быстро записала все речения старца Израиля, числом шесть. Я писала вам в прежнем письме, что чувствую в этих странных словах некое тайное послание, смысл которого никак не могу разгадать. Вот они, эти короткие реплики, день за днем. "Ныне отпущаеши раба твоего - смерть". "Твоя суть небеса - Феогноста". "Вострепета Давиду сердце его - смутна". "Имеяй ухо да слышит - кукулус". "Мироварец сими состроит смешение - нонфацит". "Не печалися здрав есть - монакум". Я отделила чертой последнее слово каждой фразы, потому что оно добавлено схиигуменом от себя к цитате из Св. Писания. А что если секретное послание содержится только в заключении каждого предложения, подумала я. Выписала последние слова строкой. Получилось вот что: "Смерть - Феогноста - смутна - кукулус - нонфацит - монакум". Сначала решила, что выходит чушь, но прочла второй раз, третий, и забрезжил свет. Тут не одно послание, а два, каждое из трех слов! И смысл первого совершенно ясен! Смерть Феогноста смутна. Вот что хотел сообщить монастырскому начальству старец! Что обстоятельства смерти схимника Феогноста, чье место освободилось шесть дней назад, подозрительны. Да еще и из "Апокалипсиса" после этого присовокупил: "Имеяй ухо да слышит". Не услышали монахи, не поняли. Что значит "смерть смутна"? Уж не об убийстве ли речь? Если так, то кто умертвил святого старца и с какой целью? Ответ дало второе послание, над которым я ломала голову недолго. Отгадку подсказал "монакум", то есть monachum, по-латыни "монах". Стало быть, сказано на латыни! "Кукулус" - это, верно, cucullus - куколь А "нон-фацит" - non facit. Получается: "Cucullus non facit monachum". To есть "Куколь не делает монаха", или "Не всякий, кто в куколе, - монах"! Почему по-латыни9 - еще не осознав все значение этих слов, спросила себя я. Ведь вряд ли отец эконом, которому передают все сказанное схиигуменом, понял бы чужой язык, да и не слишком вежественный брат Клеопа еще исковеркал бы этакую тарабарщину. Старец Израиль не мог этого не понимать. Значит, латинское речение было обращено не к братии, а ко мне Да и смотрел схимник в три последних дня только на меня, будто хотел особо это подчеркнуть. Откуда он знает, что скромный монашек с подбитым глазом знает латынь? Загадка! Но так или иначе очевидно: Израиль хотел, чтобы его поняла лишь я одна. Видно, не надеялся на понятливость отца эконома. И здесь мои мысли снова поворотили назад, к главному. Мне открылся смысл латинского иносказания Я поняла, что хотел сказать старец! Новый носитель схимнического куколя - не отец Иларий! Это преступник, Лямпе! Вот куда он пропал, вот почему его не видно, вот почему вся его одежда на месте! Физик перебрался на Окольний остров! А если так, то, стало быть, в ту ночь он совершил не одно убийство, а два. И мертвых тел тоже было два! Просто луна выглянула из-за туч слишком ненадолго, и я увидела лишь половину страшного ритуала. Ленточкину злодей заткнул рот навсегда, а почему пощадил Бердичевского - Бог весть. Быть может, и в ожесточившемся, безумном сердце отмирают не все чувства, и за дни, прожитые с Матвеем Бенционовичем под одной крышей, Лямпе успел привязаться к своему кроткому соседу. Ночью маниак пробрался в Прощальную часовню, где отец Иларий в одиночестве готовился к подвигу схимничества, молился и зашивал куколь. Свершилось убийство. И утром в черном саване к лодке вышел уже не старец, а преступник. Не знаю и даже не предполагаю, что за чудовищные фантазии владеют этим помраченным рассудком. Не намерен ли он умертвить и двух остальных схимников? Дойдя до этой мысли, я чуть было вновь не бросилась к Вам в комнату. Ведь речь шла о жизни людей, Вы бы меня извинили! Нужно немедля отправиться в скит и изобличить самозванца! Я уж даже взялась за ручку двери, но здесь меня охватило сомнение. А что если я ошибаюсь? Вдруг Лямпе на Окольнем острове нет, а я побужу Вас нарушить уединенность святого скита! Последствия такого кощунства будут ужасны. Ведь восемь столетий туда не ступала нога постороннего! Такого кощунства архиерею не простят. Вас растопчут, растерзают, осрамят - уж отец Виталий расстарается. Какая будет потеря для губернии! Да что губерния - для всей православной церкви! А с глупой любопытной бабы какой спрос? Ну, вышлют с позором на первом же пароходе, вот и вся кара. Поэтому я решила вот что. Сейчас заеду в город, переоденусь послушником. Потом отправлюсь на Постную косу, там привязана лодка брата Клеопы. Как стемнеет (а темнеет теперь рано), поплыву на Окольний - Бог даст, никто меня с берега не увидит. Проверю в скиту свое предположение, и назад. Если ошиблась - ничего страшного. Старцу Израилю не хватит всего Писания, чтобы наябедничать ново-араратским о моей неслыханной дерзости - по одному-то слову в день. Да они, тугодумы, еще и не сообразят. Очень может быть, что я вернусь еще до того, как Вы выйдете из комнаты Матвея Бенционовича, надеюсь, воскрешенного к жизни Божьей милостью и Вашим мудросердием. Не ругайте меня. Ваша дочь Пелагия. "День последний. Вечер" Последние строки письма Митрофаний читал, схватившись рукой за бороду, а когда окончил, заметался по комнате - кинулся к двери, остановился, повернулся к Бердичевскому. - Ай, беда, беда, Матвей! Ах, отчаянная голова, в скит отправилась! За меня, вишь, убоялась! Что в кощунстве обвинят! Не кощунства страшиться нужно, а того, что убьет он ее! - Кто убьет? Кого? - удивился Матвей Бенционович, с отвычки еще не очень хорошо соображавший, да и как было сообразить, если письма не читал? Преосвященный сунул ему письмо, а сам бросился к доктору: - Скорей, скорей туда! Что ему еще одно убийство! - Да кому "ему"? - Не мог взять в толк и Коровин. - Физику вашему, Лямпе! Он и есть Черный Монах, теперь доподлинно установлено! И убийца тоже он! На Окольней острове спрятался! А Пелагия, то бишь Лисицына, туда поплыла! Прямо в волчью пасть! Товарищ прокурора, не успевший как следует вчитаться в письмо, недоверчиво покачал головой: - Лямпе на Окольней острове? Что вы, отче, он вовсе не там! - А где? - обернулся Митрофаний. - Там, - махнул рукой Бердичевский вниз. - Под землей. Владыка так и замер. Неужто недолечил? Или снова бред начался? - То есть, я хочу сказать, в подвале, - пояснил Матвей Бенционович. - Он себе с некоторых пор еще одну лабораторию оборудовал. Там и работает. Я ему помогал вниз листы металлические носить, с крыши отодранные. Сергей Николаевич мне что-то про эманацию толковал, какие-то у него опасные опыты, да я ничего не понимал, в оцепенении был. И приборы все теперь в подвале. Он оттуда почти не выходит. Может, раз за день выглянет, кусок хлеба съесть, и снова вниз. Говорил следователь медленно, нелегко подбирая слова - видно, не совсем еще оправился, но на сумасшедшего был непохож. - Где этот подвал? - спросил епископ у доктора, не зная, верить ли сказанному. Может, и подвала никакого нет? - Вон там, пожалуйте за мной. Донат Саввич повел остальных в прихожую, оттуда в кладовку, а из кладовки, по каменной лестнице, вниз. Было темно, ассистент зажег спичку. - Вот дверь. Но там было пусто, и никакой лаборатории...

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования