Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Жан Поль Сартр. Произведения -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  -
во всей своей наготе, и я задыхался от ярости при виде этого громадного абсурдного существа. Нельзя было даже задаться вопросом, откуда все это берется и как все-таки получается, что существует какой-то мир, а не ничто. Вопрос не имел никакого смысла, мир был явлен всюду -- впереди, позади. И до него ничего не было. Ничего. Не было такого мгновения, когда он не существовал. Вот это-то меня и раздражало: ведь ясное дело -- не было НИКАКОГО смысла в том, что эта текучая личинка существует. Но не существовать ОНА НЕ МОГЛА. Это было непредставимо: чтобы вообразить небытие, надо уже оказаться здесь, в гуще этого мира, живым, с открытыми глазами; небытие -- это была всего лишь мысль в моей голове, мысль, существующая и парящая в этой огромности: небытие не могло ПРЕДШЕСТВОВАТЬ существованию, оно было таким же существованием, как и все прочее, и появилось позднее многого другого. "Какая гнусность! Какая гнусность!" -- закричал я и встряхнулся, стараясь освободиться от этой липучей гнусности, но справиться с ней было нелегко, ее было слишком много, тонны и тонны существований, без конца и края, и я задыхался в глубине этой неохватной тоски. И вдруг парк опустел, словно все провалилось в какую-то бездонную дыру, мир исчез так же, как появился, а может, я проснулся -- так или иначе, я его больше не видел; вокруг меня была только желтая земля, из которой во все стороны торчали мертвые, сухие ветви. Я встал, я пошел к выходу. Дойдя до калитки, я бросил взгляд назад. И тут парк улыбнулся мне. Опершись на решетку ограды, я долго смотрел на него. Улыбка деревьев, зарослей лавра ДОЛЖНА ЖЕ БЫЛА ЧТО-ТО ОЗНАЧАТЬ; так вот она, истинная тайна существования. Я вспомнил, как однажды в воскресенье, недели три тому назад, я уже подметил, что вещи выглядят словно бы сообщники. Чьи сообщники -- мои? Я с тоской чувствовал, что мне не по силам это понять. Не по силам. И все же это было тут, это ждало, это напоминало взгляд. Оно было там, на стволе этого каштана... это был САМ каштан. Вещи были похожи на мысли, которые замерли на полдороге, которые забыли сами себя, забыли, что они думали, да так и повисли между небом и землей, вместе со странным крохотным смыслом, который не могут в себя вместить. Этот крохотный смысл меня раздражал -- я НЕ МОГ его понять и не понял бы, проторчи я хоть сто семь лет возле этой ограды; я узнал о существовании все, что мог узнать. Я ушел, я вернулся в отель и сделал вот эту запись. Той же ночью Решение принято: поскольку я больше не пишу книгу, мне незачем оставаться в Бувиле, переберусь в Париж. Выеду в пятницу пятичасовым поездом, в субботу увижу Анни, думаю, что мы проведем вместе несколько дней. Потом вернусь сюда, чтобы уладить кое-какие дела и сложить чемоданы. Не позднее первого марта надеюсь окончательно обосноваться в Париже. Пятница В "Приюте путейцев". Мой поезд отходит через двадцать минут. Патефон. Острое предчувствие приключения. Суббота Анни в длинном черном платье открывает мне дверь. Руки она, конечно, не протягивает, не говорит: "Здравствуй!" Моя правая рука в кармане плаща. Анни говорит ворчливым тоном, очень быстро, спеша покончить с формальностями: -- Входи и садись где хочешь, только не в кресло у окна. Это она, безусловно она. Руки у нее праздно повисли, на лице угрюмое выражение, которое в былые времена придавало ей сходство с девочкой переходного возраста. Но теперь Анни на девочку не похожа. Она раздобрела, у нее пышная грудь. Анни закрывает дверь и задумчиво говорит, обращаясь к самой себе: -- Не знаю, может, мне сесть на кровать... В конце концов она опускается на какой-то сундук, покрытый ковриком. Походка ее изменилась -- Анни двигается с грузным величием, не лишенным грации: видно, что ей мешает ее свежеиспеченная полнота. И все же, несмотря ни на что, это она, это Анни. Она разражается смехом. -- Почему ты смеешься? Верная своей привычке, она отвечает не сразу, выражение у нее задиристое. -- Скажи, почему? -- Да потому что, не успев войти, ты расплылся в улыбке. Ты похож на отца, который только что выдал замуж дочь. Ну ладно, постоял и хватит. Снимай плащ и садись. Если хочешь, сюда. Воцаряется молчание, Анни не делает попытки его нарушить. Какая голая комната! В прежние временя куда бы Анни ни ехала, она всюду таскала за собой огромный чемодан, набитый шалями, тюрбанами, мантильями, японскими масками, лубочными картинками. Не успевала она устроиться в отеле -- пусть даже на одну ночь, -- она первым делом открывала чемодан и извлекала из него все свои богатства, которые развешивала на стенах, прицепляла к лампам, покрывала ими столы или пол в замысловатом и изменчивом порядке; не проходило и получаса, как самый заурядный гостиничный номер приобретал такую насыщенную, чувственную индивидуальность, что было почти невмоготу. Может, Анни потеряла свой чемодан или оставила в камере хранения... В этой холодной комнате с приоткрытой дверью в ванную есть что-то зловещее. Она напоминает мой номер в Бувиле, его более роскошный и грустный вариант. Анни смеется снова. Я узнаю этот хохоток -- очень высокий и немного в нос. -- Да, ты не изменился. Чего ты ищешь с таким ошалелым видом? Она улыбается, но при этом вглядывается в меня с любопытством, почти враждебным. -- Просто я подумал: по этой комнате не скажешь, что в ней живешь ты. -- А-а, вон что, -- неопределенно отзывается она. И снова молчание. Теперь Анни села на кровать, черное платье ее очень бледнит. Волосы она не остригла. Она по-прежнему невозмутимо смотрит на меня, чуть вздернув брови. Значит, ей нечего мне сказать? Зачем же она меня вызвала? Молчание становится невыносимым. -- Я рад тебя видеть, -- жалким тоном говорю вдруг я. Последнее слово застревает у меня в горле. Если ничего умнее я придумать не мог, лучше было вообще не открывать рта. Сейчас она рассердится. Вообще-то я предполагал, что первые четверть часа будут мучительными. И прежде, когда я встречался с Анни после перерыва, пусть мы не виделись всего сутки, пусть это было на утро после сна, я никогда не умел найти слов, каких она ждала, какие подходили к ее платью, к погоде, к последним фразам, которыми мы обменялись накануне. Чего же она хочет сейчас? Я не могу угадать. Поднимаю глаза. Анни смотрит на меня даже с какой-то нежностью. -- Выходит, ты совсем не изменился? Все такой же глупый? На ее лице удовлетворение. Но до чего же усталый у нее вид! -- Ты дорожный столб, -- говорит она, -- столб, который стоит на обочине. Ты невозмутимо сообщаешь и всю свою жизнь будешь сообщать, что до Мелена двадцать семь километров, а до Монтаржи сорок два. Вот почему ты мне так необходим. -- Я тебе необходим? Я был тебе необходим все четыре года, что мы не виделись? Хорошо же ты скрывала свои чувства. Я говорю это с улыбкой, иначе она подумает, что я на нее в обиде. Но я чувствую, что улыбка получилась насквозь фальшивая. Мне не по себе. -- Как ты глуп! Видеть тебя -- если речь об этом -- необходимости у меня, конечно, нет. В тебе, понимаешь ли, нет ничего такого, что особенно радовало бы глаз. Но мне необходимо, чтобы ты жил на свете и чтобы ты не менялся. Ты как платиновый метр, который хранится где-то, не то в Париже, не то поблизости. Не думаю, чтобы кому-нибудь когда-нибудь хотелось его видеть. -- Вот и ошибаешься. -- Не важно, мне во всяком случае не хочется. Но я рада, что он существует, что он равен в точности десятимиллионной доле четвертой части земного меридиана. И я думаю об этом каждый раз, когда при мне что-нибудь измеряют в квартире или когда я покупаю материю. -- Вот как? -- холодно говорю я. -- Но ведь я могла бы думать о тебе просто как о некоем абстрактном свойстве, о своего рода мерке. Ты должен быть благодарен, что я каждый раз вспоминаю при этом твое лицо. Итак, вот они опять, наши классические препирательства, которые в былые дни мне приходилось поддерживать, испытывая в душе простые, пошлые желания: сказать ей, что я ее люблю, стиснуть ее в объятьях. Сегодня у меня никаких желаний нет. Разве что помолчать, посмотреть на нее и в молчании ощутить все значение невероятного события -- передо мной Анни. А для нее -- неужели для нее этот день похож на все другие? Ее руки не дрожат. Наверно, в тот день, когда она мне написала, ей надо было мне что-то сказать, а может, это была минутная прихоть. Теперь всего этого след простыл. И вдруг Анни улыбается мне с такой откровенной нежностью, что на глаза у меня навертываются слезы. -- Я думала о тебе гораздо чаще, чем о платиновом метре. Не проходило дня, чтобы я не думала о тебе. И вспоминала тебя в мельчайших подробностях. Она встает, подходит ко мне и опирается руками мне на плечи. -- Посмей сказать, что ты вспоминал мое лицо, хотя сам ты на меня жалуешься. -- Это нечестно, -- отвечаю я, -- ты же знаешь, у меня скверная память. -- Значит, признаешься -- ты меня совсем забыл. Ну скажи, ты узнал бы меня на улице? -- Еще бы. Но ведь не об этом речь. -- Помнишь ты хотя бы, какого цвета у меня волосы? -- Само собой! Белокурые. Она смеется. -- Как гордо ты это сказал. Ты же сейчас на них глядишь, так что напрягать память тебе не приходится. Она взъерошила мне волосы. -- А у тебя волосы рыжие, -- говорит она, передразнивая меня. -- В первый раз, когда я тебя увидела, на тебе была -- никогда ее не забуду -- мягкая шляпа сиреневого оттенка, которая ну никак не вязалась с твоими рыжими волосами. Глазам было больно. А где теперь твоя шляпа? Хочу выяснить, по-прежнему ли у тебя такой дурной вкус? -- Я больше не ношу шляп. Она присвистывает, вытаращив глаза. -- Сам ты до этого додуматься не мог. Сам? Ну, поздравляю. Молодец! Правда, это следовало сообразить давно. Твои волосы не сочетаются ни с чем, они не смотрятся ни со шляпами, ни с подушками кресел, ни даже с обоями, если обои служат им фоном. Или тебе надо нахлобучивать шляпу по самые уши, как ту английскую, фетровую, которую ты купил в Лондоне. Ты засунул свои вихры под шляпу, и можно было подумать, что у тебя вообще череп голый. -- И добавляет решительным тоном, каким обычно завершают привычные ссоры: -- Тебе это совсем не шло. Я не помню, о какой шляпе речь. -- А я разве говорил, что мне это идет? -- Еще бы, конечно, говорил! Только об этом и говорил. И украдкой гляделся в зеркало, когда думал, что я тебя не вижу. Это знание прошлого меня сокрушает. По Анни даже не скажешь, что она оживляет в памяти воспоминания: в ее голосе ни малейшего оттенка задумчивой растроганности, приличествующей такого рода занятию. Она говорит так, точно речь идет о сегодняшнем дне, в крайнем случае о вчерашнем; все свои давние взгляды, пристрастия, обиды она сохранила в их первозданной свежести. Для меня же, наоборот, все подернулось поэтической дымкой, я готов на любые уступки. И вдруг она говорит без всякого выражения: -- А я, как видишь, потолстела, состарилась, мне надо за собой следить. Верно. И какой усталый у нее вид! Я открыл было рот, но она тотчас добавляет: -- Я играю в театре, в Лондоне. -- С Кандлером? -- Конечно нет. Вовсе не с Кандлером. Это на тебя похоже. Ты вбил себе в голову, что я буду играть с Кандлером. Сколько раз тебе повторять, что Кандлер дирижер? Нет, это маленький театр, на Сохо-Сквер. Мы ставили "Emperor Jones"(_17), пьесы Шона О'Кейси, Синга и "Британника". -- "Британника"? -- переспрашиваю я удивленно. -- Да, представь себе, "Британника". Из-за этого я и уволилась. Это мне пришла мысль поставить "Британника", а они вздумали дать мне роль Юнии. -- Вот как? -- Ну, а я, естественно, могу играть только Агриппину. -- Что же ты делаешь теперь? Зря я задал этот вопрос. Лицо Анни сразу стало безжизненным. Однако она отвечает без запинки. -- Я больше не играю. Я путешествую. Есть тут один тип, который меня содержит. -- Она улыбается. -- Ох, пожалуйста, не гляди на меня так озабоченно, никакой трагедии нет. Я тебе всегда говорила, что преспокойно могла бы поступить на содержание. Впрочем, это старик, он мне не мешает. -- Англичанин? -- Какая тебе разница? -- спрашивает она запальчиво. -- Не будем о нем говорить. Ни мне, ни тебе до него дела нет. Чаю хочешь? Она входит в ванную комнату. Я слышу, как она там бродит и гремит какими-то кастрюльками, разговаривая сама с собой, бормочет что-то невнятно и раздраженно. На ночном столике у ее кровати, как всегда, лежит том "Истории Франции" Мишле. Над кроватью -- теперь я это рассмотрел -- она повесила фотографию, одну-единственную, репродукцию портрета Эмилии Бронте, написанного братом писательницы. Анни возвращается и говорит напрямик: -- А теперь рассказывай о себе. И снова исчезает в ванной. Вот это я помню, несмотря на свою плохую память: она всегда задавала прямые вопросы, которые меня весьма смущали, потому что в них чувствовался, с одной стороны, искренний интерес, с другой -- желание поскорее покончить с темой. Во всяком случае, после этого вопроса сомнений уже не остается -- ей что-то от меня надо. Это все еще только подступы: отмести то, что может помешать, окончательно уладить второстепенные вопросы ("Теперь рассказывай о себе"). После этого о себе заговорит она. И мне вдруг совершенно расхотелось что бы то ни было ей рассказывать. К чему? Тошнота, страх, существование... Пусть лучше все это останется при мне. -- Ну же, поторапливайся, -- кричит она из-за перегородки. -- Она возвращается с чайником в руках. -- Ты живешь в Париже? -- Я живу в Бувиле. -- В Бувиле? Почему вдруг? Ты, надеюсь, не женился? -- Женился? -- Я так и подпрыгнул. Мне очень льстит, что Анни могла прийти в голову такая мысль. Я от нее этого не скрываю. -- Что за чушь! Это из тех натуралистических фантазий, за которые ты меня когда-то укоряла. Помнишь, когда я воображал тебя вдовой с двумя сыновьями. И рассказывал тебе всякие истории о том, что с нами будет. Ты терпеть их не могла. -- А тебе это нравилось, -- говорит она без всякого смущения. -- Ты рассказывал их, чтобы самоутвердиться. Впрочем, на словах ты негодуешь, но с тебя станется втихомолку жениться. Ты целый год с негодованием твердил, что ни за что не пойдешь на "Императорские фиалки". А потом я однажды заболела, и ты один пошел смотреть фильм в кинотеатре по соседству. -- Я живу в Бувиле, -- с достоинством говорю я, -- потому что пишу книгу о маркизе де Рольбоне. Анни смотрит на меня, усердно выказывая заинтересованность. -- Маркиз де Рольбон? Который жил в XVIII веке? -- Да. -- Правда, ты мне о нем рассказывал, -- уклончиво говорит она. -- Значит, это исторический труд? --Да. -- А-а! Если она задаст мне хотя бы один вопрос, я расскажу ей все. Но она ни о чем больше не спрашивает. Несомненно, считает, что того, что она узнала обо мне, вполне достаточно. Анни прекрасно умеет слушать, но только тогда, когда хочет. Я смотрю на нее -- она опустила глаза, она думает о том, что мне сейчас господин де Грассен говорил, что в Париже варят очень крепкий начать ее расспрашивать? Думаю, ей это ни к чему. Она заговорит, когда сочтет нужным. Сердце у меня громко стучит. -- А я изменилась, -- внезапно говорит она. Вот и начало. Но она умолкла. Она разливает чай в белые фарфоровые чашки. Она ждет ответа -- значит, надо что-то сказать. Но не первые попавшиеся слова, а именно то, чего она ждет. Я полон терзаний. Верно ли, что она изменилась? Ну да, она потолстела, вид у нее усталый, но она, конечно, имеет в виду другое. -- Не знаю. Не нахожу. Ты смеешься, как прежде, как прежде, подходишь и кладешь руки мне на плечи, как прежде, любишь рассуждать вслух. Ты все так же читаешь "Историю" Мишле. Ну, и многое другое... Например, то, что для нее очень важна моя непреходящая сущность и ей совершенно безразлично, что со мной может случиться в жизни, и еще этот забавный наигрыш, педантичный и в то же время очаровательный, и то, как, с первой минуты отбрасывая заученные формулы вежливости, изъявления дружелюбия, -- все, что облегчает людям общение, она вынуждает своих собеседников непрестанно импровизировать. Она пожимает плечами. -- Нет, я изменилась, -- сухо говорит она, -- изменилась полностью. Я стала совершенно другим человеком. И думала, ты заметишь это с первого взгляда. А ты мне толкуешь об "Истории" Мишле. -- Она становится прямо передо мной. -- Поглядим, так ли этот человек умен, как он воображает. Ну-ка, угадай, в чем я изменилась. Я мнусь. Она притоптывает ногой, пока еще улыбаясь, но явно начиная раздражаться. -- Было у меня одно свойство, которое когда-то тебя мучило. Так, по крайней мере, ты утверждал. А теперь все, было да сплыло. Ты должен был это заметить. Разве ты не чувствуешь себя сейчас уверенней в моем присутствии? Я не решаюсь сказать: нет, не чувствую; я совсем, как прежде, сижу на кончике стула и весь поглощен тем, чтобы не угодить в какую-нибудь западню и не вызвать необъяснимых для меня вспышек гнева. Она снова села. -- Ну так вот, -- говорит она, убежденно кивая головой, -- раз ты не понимаешь, значит, ты очень многое забыл. Даже больше, чем я думала. Ну вот хотя бы, помнишь свои прежние грехи? Ты приходил, говорил, уходил -- и все невпопад. Представь, что все осталось, как было: ты вошел бы, на стенах висели бы маски и шали, я сидела бы на постели и сказала бы тебе (она запрокидывает голову и, раздувая ноздри, театрально произносит, словно потешаясь над самой собой): "Ну, чего ты ждешь? Садись". -- И само собой, я бы ни в коем случае не предупредила тебя: -- "Только не в кресло у окна". -- Ты подстраивала мне ловушки. -- Это были не ловушки... И конечно, ты -- ты бы непременно направился прямехонько к креслу. -- И что бы со мной случилось? -- спрашиваю я, оборачиваясь и с любопытством разглядывая кресло. Вид у него самый обыкновенный, слащаво-уютный и удобный. -- Неприятности, -- кратко отвечает Анни. Я не расспрашиваю -- Анни всегда окружала себя разнообразными табу. -- По-моему, я кое о чем догадываюсь, -- говорю я. -- Хотя это было бы очень странно. Постой, дай сообразить. В самом деле, комната эта совсем пустая. Согласись -- это я заметил сразу же. Ну так вот, я вошел бы и впрямь увидел бы на стенах маски, шали и все прочее. Гостиница всегда кончалась у твоих дверей. Твой номер -- это был уже другой мир... Ты бы не пошла мне открывать. Ты сидела бы, забившись в угол, может, даже прямо на полу, на красном ковре, который ты всюду с собой возила, и глядела бы на меня беспощадным взглядом, ожидая... Не успел бы я сказать слово, сделать движение, отдышаться, как ты начала бы хмуриться и я сразу почувствовал бы, что провинился, сам

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования