Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Классика
      Шолохов Михаил. Поднятая целина -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  -
переменю, промашка вышла... Демка забраковал шесть чувалов из четырнадцати привезенных. И когда Семен попросил его помочь поднять на плечо один из чувалов с забракованным зерном, Демка отвернулся к весам, будто не слыша. - Не помогаешь, стало быть? - с дрожью в голосе спросил Семен. - Совесть! Дома подымал, небось, легко было, а зараз почижелело? Сам подымай, таковский! Малиновый от натуги, Семен взял чувал поперек, понес... За два следующих дня поступлений почти не было. На собрании ячейки решено было идти по дворам. Давыдов накануне выехал в соседний район на селекционную станцию, чтобы внеплановым порядком добыть на обсеменение хотя нескольких гектаров засухоустойчивой яровой пшеницы, превосходно выдерживавшей длительный период бездождья и давшей в прошлом году на опытном поле станции отменный урожай. Яков Лукич и бригадир Агафон Дубцов много говорили о новом сорте пшеницы, добытом на селекционной станции путем скрещивания привозной "калифорнийской" с местной "белозернкой", и Давыдов, за последнее время усиленно приналегавший по ночам на агротехнические журналы, решил поехать на станцию добыть новой пшеницы. Из поездки он вернулся 4 марта, а за день до его возвращения случилось следующее: Макар Нагульнов, прикрепленный ко второй бригаде, с утра обошел вместе с Любишкиным около тридцати дворов, а вечером, когда из сельсовета ушли Разметнов и секретарь, стал вызывать туда тех домохозяев, дворы которых не успел обойти днем. Человек четырех отпустил, так и не добившись положительных результатов. "Нет хлеба на семена. Пущай государство дает". Нагульнов уговаривал вначале спокойно, потом стал постукивать кулаком. - Как же вы говорите, что хлеба нету? Вот ты, к примеру, Константин Гаврилович, ить пудов триста намолотил осенью! - А хлеб ты сдавал за меня государству? - Сколько ты сдал? - Ну, сто тридцать. - Остатний где? - Не знаешь где? Съел! - Брешешь! Разорвет тебя - столько хлеба слопать! Семьи - шесть душ, да чтобы столько хлеба съисть? Вези без разговору, а то из колхоза вышибем в два счета! - Увольняйте из колхозу, что хотите делайте, а хлеба, истинный Христос, нету! Пущай власть хучь под процент отпустит... - Ты повадился Советскую власть подсасывать. Деньги-то, какие брал в кредит на покупку садилки и травокоски, возвернул кредитному товариществу? То-то и есть! Энти денежки зажилил да ишо хлебом норовишь поджиться? - Все одно теперича и травокоска и садилка - колхозные, самому не довелось попользоваться, нечего и попрекать! - Ты вези хлеб, а то плохо тебе будет! Закостенел в брехне! Совестно! - Да я бы с великой душой, кабы он был... Как ни бился Нагульнов, как ни уговаривал, чем ни грозил, а все же пришлось отпустить не желавших засыпать семена. Они вышли, минуты две переговаривались в сенях, потом заскрипели сходцы. Немного погодя вошел единоличник Григорий Банник. Он, вероятно, уже знал о том, чем кончился разговор с только что вышедшими из сельсовета колхозниками, в углах губ его подрагивала самоуверенная, вызывающая улыбочка. Нагульнов дрожащими руками расправил на столе список, глухо сказал: - Садись, Григорий Матвеич. - Спасибо на приглашении. Банник сел, широко расставив ноги. - Что же это ты, Григорий Матвеич, семена не везешь? - А мне зачем их везть? - Так было же постановление общего собрания - и колхозникам и единоличникам - семенной хлеб свезть. У тебя-то он есть? - А то как же, конешно, есть. Нагульнов заглянул в список: против фамилии Банника в графе "предполагаемая площадь ярового посева в 1930 году" стояла цифра "6". - Ты собирался в нонешнем году шесть га пшеницы сеять? - Так точно. - Значит, сорок два пуда семян имеешь? - Все полностью имею, подсеянный и очищенный хлебец, как золотце! - Ну, это ты - герой! - облегченно вздохнув, похвалил Нагульнов. - Вези его завтра в общественный амбар. Могешь в своих мешках оставить. Мы от единоличников даже в ихних мешках примаем, ежели не захочешь зерно мешать. Привезешь, сдашь по весу заведующему, он наложит на мешки сюргучовые печати, выдаст тебе расписку, а весною получишь свой хлеб целеньким. А то многие жалуются, что не соблюли, поели. А в амбаре-то он надежней сохранится. - Ну, это ты, товарищ Нагульнов, оставь! - Банник развязно улыбнулся, пригладил белесые усы. - Этот твой номер не пляшет! Хлеба я вам не дам. - Это почему же, дозволь спросить? - Потому что у меня он сохранней будет. А вам отдай его, а к весне и порожних мешков не получишь. Мы зараз тоже ученые стали, на кривой не объедешь! Нагульнов сдвинул разлатые брови, чуть побледнел. - Как же ты могешь сомневаться в Советской власти? Не веришь, значит?! - Ну, да, не верю! Наслухались мы брехнев от вашего брата! - Это кто же брехал? И в чем? - Нагульнов побледнел заметней, медленно привстал. Но Банник, словно не замечая, все так же тихо улыбался, показывая ядреные редкие зубы, только голос его задрожал обидой и жгучей злобой, когда он сказал: - Соберете хлебец, а потом его на пароходы да в чужие земли? Антанабили покупать, чтоб партийные со своими стрижеными бабами катались? Зна-а-аем, на что нашу пашеничку гатите! Дожилися до равенства! - Да ты одурел, чертяка! Ты чего это балабонишь? - Небось одуреешь, коли тебя за глотку возьмут! Сто шешнадцать пудиков по хлебозаготовке вывез! Да зараз последний, семенной хотите... чтоб детей моих... оголодить... - Цыц! Брешешь, гад! - Нагульнов грохнул кулаком по столу. Свалились на пол счеты, опрокинулась склянка с чернилами. Густая фиолетовая струя, блистая, проползла по бумаге, упала на полу дубленого полушубка Банника. Банник смахнул чернила ладонью, встал. Глаза его сузились, на углах губ вскипели белые заеди, с задавленным бешенством он выхрипел: - Ты на меня не цыкай! Ты на жену свою Лушку стучи кулаком, а я тебе не жена! Ноне не двадцатый год, понял? А хлеба не дам... Кка-тись ты!.. Нагульнов было потянулся к нему через стол, но тотчас, качнувшись, выпрямился. - Ты это... чьи речи?.. Ты это, чего, контра, мне тут?.. Над социализмом смеялся, гад!.. А зараз... - Он не находил слов, задыхался, но, кое-как овладев собой, вытирая тылом ладони клейкий пот с лица, сказал: - Пиши мне зараз расписку, что завтра вывезешь хлеб, и завтра же ты у меня пойдешь куда следовает. Там допытаются, откуда ты таких речей наслухался! - Арестовать ты меня могешь, а расписки не напишу и хлеб не дам! - Пиши, говорю!.. - Трошки повремени... - Я тебя добром прошу... Банник пошел к выходу, но, видно, злоба так люто возгорелась в нем, что он не удержался и, ухватясь за дверную ручку, кинул: - Зараз приду и высыплю свиньям этот хлеб! Лучше они нехай потрескают, чем вам, чужеедам!.. - Свиньям? Семенной?! Нагульнов в два прыжка очутился возле двери, - выхватив из кармана наган, ударил Банника колодкой в висок. Банник качнулся, прислонился к стене, - обтирая спиной побелку, стал валиться на пол. Упал. Из виска, из ранки, смачивая волосы, высочилась черная кровь. Нагульнов, уже не владея собой, ударил лежачего несколько раз ногою, отошел. Банник, как очутившаяся на суше рыба, зевнул раза два, а потом, цепляясь за стену, начал подниматься. И едва лишь встал на ноги, как кровь пошла обильней. Он молча вытирал ее рукавом, с обеленной спины его сыпалась меловая пыль. Нагульнов пил прямо из графина противную, степлившуюся воду, ляская о края зубами. Искоса глянув на поднявшегося Банника, он подошел к нему, взял, как клещами, за локоть, толкнул к столу, сунул в руку карандаш: - Пиши! - Я напишу, но это будет известно прокурору... С-под нагана я что хошь напишу... Бить при Советской власти не дозволено... Она - партия - тебе тоже за это не уважит! - хрипло бормотал Банник, обессиленно садясь на табурет. Нагульнов стал напротив, взвел курок нагана. - Ага, контра, и Советскую власть и партию вспомянул! Тебя не народный суд будет судить, а я вот зараз, и своим судом. Ежели не напишешь - застрелю как вредного гада, а потом пойду за тебя в тюрьму хоть на десять лет! Я тебе не дам над Советской властью надругиваться! Пиши: "Расписка". Написал? Пиши: "Я, бывший, активный белогвардеец, мамонтовец, с оружием в руках приступавший к Красной Армии, беру обратно свои слова..." Написал?.. "...свои слова, невозможно оскорбительные для ВКП(б)". ВКП с заглавной буквы, есть? "...и Советской власти, прошу прощения перед ними и обязываюсь впредь, хотя я и есть скрытая контра..." - Не буду писать! Ты чего меня сильничаешь? - Нет, будешь! А ты думал - как? Что я, белыми израненный, исказненный, так тебе спущу твои слова? Ты на моих глазах смывался над Советской властью, а я бы молчал! Пиши, душа с тебя вон!.. Банник слег над столом, и снова карандаш в его руке медленно пополз по листу бумаги. Не снимая пальца со спуска нагана, Нагульнов раздельно диктовал: - "...хотя я и есть контра скрытая, но Советской власти, которая дорогая всем трудящимся и добытая большой кровью трудового народа, я вредить не буду ни устно, ни письменно, ни делами. Не буду ее обругивать и досаждать ей, а буду терпеливо дожидаться мировой революции, которая всех нас - ее врагов мирового масштабу - подведет под точку замерзания. А еще обязываюсь не ложиться поперек путя Советской власти и не скрывать посев и завтра, 3 марта 1930 года, отвезть в общественный амбар..." В это время в комнату вошел сиделец, с ним - трое колхозников. - Погодите трошки в сенцах! - крикнул Нагульнов и, поворачиваясь лицом к Баннику, продолжал: - "...сорок два пуда семенного зерна пшеничной натурой. В чем и подписуюсь". Распишись! Банник, к лицу которого вернулась багровая окраска, расчеркнулся, встал. - Ты за это ответишь, Макар Нагульнов!.. - Всяк из нас за свое ответит, но ежели хлеб завтра не привезешь - убью! Нагульнов свернул и положил расписку в грудной карман защитной гимнастерки, кинул на стол наган, проводил Банника до дверей. Он оставался в сельсовете до полуночи. Сидельцу приказал не отлучаться и с помощью его водворил и запер в пустовавшей комнате еще трех колхозников, отказавшихся от вывоза семенного зерна. Уже за полночь, сломленный усталостью и пережитым потрясением, уснул, сидя за сельсоветским столом, положив на длинные ладони всклокоченную голову. До зари снились Макару огромные толпы празднично одетого народа, беспрестанно двигавшиеся, полой водой затоплявшие степь. В просветах между людьми шла конница. Разномастные лошади попирали копытами мягкую степную землю, но грохочущий чокот конских копыт был почему-то гулок и осадист, словно эскадроны шли по разостланным листам железа. Отливающие серебром трубы оркестра вдруг совсем близко от Макара заиграли "Интернационал", и Макар почувствовал, как обычно наяву, щемящее волнение, горячую спазму в горле... Он увидел в конце проходившего эскадрона своего покойного дружка Митьку Лобача, зарубленного врангелевцами в 1920 году в бою под Каховкой, но не удивился, а обрадовался и, расталкивая народ, кинулся к проходившему эскадрону. "Митя! Митя! Постой!" - звал он, не слыша собственного голоса. Митька повернулся в седле, посмотрел на Макара равнодушно, как на чужого, незнакомого человека, и поехал рысью. Тотчас же Макар увидел скакавшего к нему своего бывшего вестового Тюлима, убитого польской пулей под Бродами в том же двадцатом году, Тюлим скакал, улыбаясь, держа в правой руке повод Макарова коня. А конь, все такой же белоногий и сухоголовый, шел заводным, высоко и гордо неся голову, колесом изогнув шею... Скрип ставен, всю ночь метавшихся на вешнем ветру, во сне воспринимал Макар как музыку, погромыхиванье железной крыши - как дробный топот лошадиных копыт... Разметнов, придя в сельсовет часов в шесть утра, еще застал Нагульнова спящим. На желтой Макаровой щеке, освещенной лиловым светом мартовского утра, напряженная и ждущая застыла улыбка, в мучительном напряжении шевелилась разлагая бровь... Разметнов растолкал Макара и выругался: - Наворошил делов и спишь? Веселые сны видишь, ощеряешься! За что ты Банника избил? Он на заре привез семенной хлеб, сдал и зараз же мотнулся в район. Любишкин прибегал ко мне, говорит, поехал Банник заявлять на тебя в милицию. Достукался! Приедет Давыдов, что он теперь скажет? Эх, Макар! Нагульнов потер ладонями опухшее от неловкого сна лицо и раздумчиво улыбнулся: - Андрюшка! Какой я зараз сон вида-а-ал! Дюже завлекательный сон! - Ты про сны свои оставь гутарить! Ты мне про Банника докладай. - Я про такую гаду ядовитую и докладать не хочу! Говоришь - привез он хлеб? Ну, значит, подействовало... Сорок два пуда семенного - это тебе не кот наплакал. Кабы из каждой контры посля одного удара наганом по сорок пудов хлеба выскакивало, я бы всею жизню тем и занимался, что ходил бы да ударял их! Ему за его слова не такую бы бубну надо выбить! Нехай радуется, что я ему ноги из заду не повыдергивал! - И с яростью, поблескивая глазами, закончил: - Он же, подлюка, с генералом Мамонтовым таскался. До тех пор нам супротивничал, покеда его в Черном море не выкупали, да ишо и зараз норовит поперек дороги лечь, вреду наделать мировой революции! А какие он мне тут слова про Советскую власть и про партию говорил? На мне от обиды волосья дыбом поднялись! - Мало бы что! А бить не должен ты, лучше бы арестовать его. - Нет, не арестовать, а убить бы его надо! - Нагульнов сокрушенно развел руками. - И чего я его не стукнул? Ума не приложу! Вот об чем зараз я жалкую. - Дураком тебя назвать - в обиду примешь, а дури в тебе - черпать не исчерпать! Вот приедет Давыдов, он тебе разбукварит за такое подобное! - Семен приедет - одобрит меня, он не такой сучок, как ты! Разметнов, смеясь, постучал согнутым пальцем по столу, потом по лбу Макара, уверил: - Одинаковый звук-то! Но Макар сердито отвел его руку, стал натягивать полушубок. Уже держась за дверную скобу, не поворачивая головы, буркнул: - Эй, ты, умник! Выпусти из порожней комнаты мелких буржуев, да чтобы хлеб они нынче же отвезли, а то вот умоюсь да возвернусь и обратно их посажаю. У Разметнова от удивления глаза на лоб полезли... Он кинулся к пустовавшей комнате, где хранились сельсоветские архивы да колосовые экспонаты с прошлогодней районной сельскохозяйственной выставки, открыл дверь и обнаружил трех колхозников: Краснокутова, Антипа Грача и мухортенького Аполлона Песковатскова. Они благополучно переночевали на разостланных на полу комплектах старых газет, при появлении Разметнова поднялись. - Я, гражданы, конешно, должон... - начал было Разметнов, но один из подвергшихся аресту, престарелый казак Краснокутов, с живостью перебил его: - Да что там толковать, Андрей Степаныч, виноваты, речи нету... Отпущай, зараз привезем хлеб... Мы тут ночушкой трошки промеж себя посоветовались, ну, и порешили отвезть хлеб... Чего уж греха таить, хотели попридержать пашеничку. Разметнов, только что собиравшийся извиняться за необдуманный поступок Нагульнова, учел обстоятельства и моментально перестроился: - Вот и давно бы так! Ить вы же колхозники! Совестно семена хоронить! - Пожалуйста, отпущай нас, а кто старое вспомянет... - смущенно улыбнулся в аспидно-черную бороду Антип Грач. Широко распахнув дверь, Разметнов отошел к столу, и надо сказать, что и в нем в этот момент ворохнулась мыслишка: "А может, и прав Макар? Кабы покрепче нажать - в один день засыпали бы!" 25 Давыдов вернулся из поездки на селекционную станцию с двенадцатью пудами сортовой пшеницы, веселый, довольный удачей. Хозяйка, собирая ему обедать, рассказала о том, что в его отсутствие Нагульнов избил Григория Банника и ночь продержал в сельсовете трех колхозников. Слух об этом, видимо, успел широко распространиться по Гремячему Логу. Давыдов торопливо пообедал, встревоженный пошел в правление. Там ему подтвердили рассказ хозяйки, дополнив его подробностями. Поведение Нагульнова все расценивали по-разному: одни одобряли, другие порицали, некоторые сдержанно помалкивали. Любишкин, например, категорически стал на сторону Нагульнова, а Яков Лукич в оборочку собрал губы и был столь обижен на вид, словно ему самому пришлось отведать нагульновского внушения. Вскоре пришел в правление сам Макар. Был он с виду суровей обычного, с Давыдовым поздоровался сдержанно, но взглянул на него со скрытой тревогой и ожиданием. Оставшись вдвоем, Давыдов, не сдерживаясь, резко спросил: - Это что у тебя за новости? - Слыхал, чего же пытаешь... - Такими-то методами ты начинаешь агитировать за сбор семян? - А он пущай мне такую подлость не говорит! Я зароку не давал терпеть издевку от врага, от белого гада! - А ты подумал о том, как это подействует на других, как это с политической стороны будет высматривать? - Тогда некогда было думать. - Это не ответ, факт! Ты должен был его арестовать за оскорбление власти, но не бить! Это поступок, позорящий коммуниста! Факт! И мы сегодня же поставим о тебе на ячейке. Ты принес нам вот какой вред своим поступком! Мы его должны осудить! И об этом я буду говорить на колхозном собрании, не дожидаясь разрешения райкома, фактически говорю! Потому что если нам промолчать, то колхозники подумают, будто мы с тобой заодно и такой же терпимости веры держимся в этом деле! Нет, братишечка! Мы от тебя отмежуемся и осудим. Ты - коммунист, а поступил, как жандарм. Этакое позорище! Черт бы тебя драл с твоим происшествием! Но Нагульнов уперся, как бык: на все доводы Давыдова, пытавшегося убедить его в недопустимости для коммуниста и политической вредности подобного поступка, он отвечал: - Правильно я его побил! И даже не побил, а только раз стукнул, а надо бы больше. Отвяжись! Поздно меня перевоспитывать, я - партизан и сам знаю, как мне надо свою партию от нападков всякой сволочи оборонять! - Да я же не говорю, что этот Банник - свой человек, прах его возьми! Я о том говорю, что тебе не надо бы его бить. А защищать партию от оскорблений можно было другим порядком, факт! Ты пойди остынь несколько и подумай, а вечером придешь на ячейку и скажешь, что я был прав, факт. Вечером, перед началом ячейкового собрания, как только вошел насупившийся Макар, Давыдов первым делом спросил: - Обдумал? - Обдумал. - Ну? - Мало я ему, сукину сыну, вложил. Убить бы надо! Бригада агитколонны целиком стала на сторону Давыдова и голосовала за вынесение Нагульнову строгого выговора. Андрей Разметнов от голосования воздержался, все время молчал, но когда уже перед уходом Макар, набычившись, буркнул: "Остаюсь при своем верном мнении", - Разметнов вскочил и выбежал из комнаты, яростно отплевываясь и матерно ругаясь. Закуривая в темных сенях, при свете спички всматриваясь в потускневшее за этот день лицо Нагульнова, Давыдов примирение сказал: - Ты, Макар, напрасно обижаешься на нас, факт! - Я не обижаюсь. - Ты старыми, партизанскими методами работаешь, а сейчас - новое время, и не налеты, а позиционные бои идут... Все мы партизанщиной были больны, особенно наши флотские, ну, и я, конечно. Ты хотя и нервнобольной, но надо, дорогой Макар, себя того... обуздывать

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору