Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дрюон Морис. Сильные мира сего -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -
ешь мне добиться своего, клянусь, я поделю с тобой деньги! - Не давай обещаний, которых ты все равно не сдержишь, душенька, - ответила певичка. - Если ты потом захочешь отвалить и мне пятьдесят тысяч - превосходно! Это немного поправит мои дела. Но не деньги меня прельщают: ты же знаешь, твоя Анни принадлежит к разряду простофиль. - И она провела рукой по безнадежно плоскому животу Сильвены. Спустя десять дней Сильвена уехала на юг. Знакомый врач порекомендовал ей дышать морским воздухом в течение всей беременности. Однако он не советовал молодой женщине жить у самого моря - "это плохо действует на нервы"; поселяться в городе тоже не стоило. Ей нужен полный покой. Словом, врач сам выбрал место где-то около Граса: там практиковал его коллега, на которого можно было положиться. - Отчего бы тебе не поехать со мной? - лицемерно спросила Сильвена. - Полгода в деревне, все время вместе, вдвоем! Знаешь, это такая славная деревушка, по улицам бродят быки. Пахнет навозом... - Нет-нет! - испуганно замахал руками Моблан. - Не могу же я забросить дела, мне необходимо бывать на бирже. Нет, ты будешь осторожна, благоразумна, дитя мое, и поедешь одна. - В таком случае, ты по крайней мере снарядишь меня как следует в дорогу, милый Люлю? Я хочу, чтобы меня окружали только вещи, подаренные тобой. - О, пожалуйста... Знаешь что? Поедем сейчас же в магазин на авеню Оперы. Я куплю тебе чемодан из телячьей кожи. Наутро Сильвена заявила, что ее будет сопровождать подруга. Люлю удивился - он ничего не знал о ее существовании. - Да нет же, ты просто забыл... Ведь это Фернанда, я тебе двадцать раз о ней рассказывала. Правда, с тех пор, как мы сблизились с тобой, я вообще никого не вижу, кроме наших актеров. Мне здорово повезло, что она сейчас свободна и согласилась поехать со мной. Жить там одной - это... Люлю проводил Сильвену на вокзал. На голову он водрузил светло-серый котелок. - Будь осторожна, будь осторожна! - беспрестанно твердил он. Моблан помог ей взойти на подножку вагона, а затем остановился на перроне возле окна. Он снял котелок и легонько похлопывал им по пальцам Сильвены, которая, высунувшись из окна, облокотилась о металлическую раму. Застенчивая "подружка" притаилась в глубине купе. - А когда я вернусь... - начала Сильвена. И она сделала вид, будто качает на руках младенца. В первый раз Сильвена увидела на помятом восковом лице старого холостяка отпечаток волнения: его блекло-голубые глаза подернулись влагой, словно запотевшее стекло, и в них появилось какое-то незнакомое ей выражение. И, бог знает почему, сама Сильвена ощутила волнение. - Будешь мне писать? - спросила она. - Да-да, каждую неделю, обещаю тебе! Она послала ему воздушный поцелуй. Он улыбнулся, расправил плечи и, глядя вслед уходящему поезду, долго размахивал шляпой. "Крошка обожает меня", - подумал он. Его толкали. Он этого не замечал. Дижон, Лион, Баланс... "Подружка" никогда не ездила в спальном вагоне, как, впрочем, и Сильвена. Но для актрисы роскошь и комфорт стали уже привычными. Своеобразное чувство гордости мешало Фернанде спать, и она до самого рассвета слушала, как проводники выкрикивают названия станций. Тулон... Фернанда ни разу в жизни не видела моря. Подняв штору, она испустила восторженный крик. - Господи! Если бы какие-нибудь две недели назад мне сказали... Нет-нет, если бы мне кто-нибудь сказал!.. - повторяла она. - Здесь совсем не то, что в Довиле, - небрежно заметила Сильвена. Ницца. Наемный автомобиль. Грас. Разбитая, ухабистая дорога, над которой вилась сухая желтая пыль... Сент-Андре-де Коломб... Прибыв на место, путешественницы обменялись документами. "Подружка" отныне стала именоваться Сильвией Дюваль, драматической актрисой со сценическим именем Сильвена Дюаль; Сильвена же превратилась в Фернанду Метийе без определенных занятий. Деревенька была примечательна разве только своим пышным названием. Здесь не было даже птиц. Время мимоз уже миновало, а жасмин в этих местах не рос. Сухая, потрескавшаяся земля, несколько кипарисов, лачуги, выкрашенные красноватой охрой. На небольшом кладбище мертвецы, должно быть, превращались в мумии - так яростно палило тут солнце. Каждый невольно спрашивал себя: а водоемы здесь не пересохли? Вопреки ожиданиям Сильвены скот не бродил по улицам, зато расположенный неподалеку хлев постоянно отравлял воздух запахом навоза. Дом, как и все остальное, подыскала Анни Фере, он принадлежал художнику, который никогда здесь не бывал. Осевшие двери задевали о плитки пола, ванная и уборная оказались самыми примитивными. Парижанки заметили, что по вечерам деревенские мальчишки прятались за живой изгородью и подглядывали за ними, когда они раздевались. - В конце концов, мне наплевать, - говорила Сильвена. - Если им нравится любоваться нашими тенями на занавесках... Она становилась в профиль возле самой лампы и поглаживала себе грудь. На первых порах Сильвена и Фернанда немало забавлялись, называя друг друга непривычными именами. Но игра эта довольно быстро утратила прелесть новизны. Поначалу Сильвена без труда поражала воображение Фернанды, рассказывая ей различные истории из жизни актеров. Она хвасталась своими нарядами, описывала пышные обеды в роскошных ресторанах, называла имена высокопоставленных знакомых - словом, корчила из себя даму, пользующуюся успехом. Но скучные вечера, которые они проводили вдвоем, толкали женщин на откровенность, и вскоре обе поняли, что они одного поля ягоды. Постепенно дурные стороны их характеров стали сказываться все сильнее и сильнее. Сильвена была от природы властной и беспорядочной. Фернанда постоянно ныла, жаловалась на жизнь и отличалась педантичной аккуратностью. Весь день она наводила порядок, расставляла вещи по местам. - Сразу видно, что ты работала на вешалке! - раздражалась Сильвена. - Твоя привычка все убирать превращается в манию! - А ты просто потаскушка, сразу видно! - не оставалась в долгу Фернанда. - Как ты сказала? Ну, знаешь, советую тебе думать, прежде чем говорить. Ведь ты тоже зачала не от святого духа, не так ли? - Это уж не твоя забота. Моя беременность тебя, кажется, очень устраивает. Если уж ты сама не способна родить... Однажды дело дошло даже до пощечин. - Ударить женщину в моем положении! Это просто гнусно! Шлюха! - вопила Фернанда. Целомудрие было недоступно Сильвене. За неимением лучшего она пыталась склонить свою подругу по заточению к забавам в духе Анни Фере. Но Фернанде это было не по душе. - Убирайся ты, мне противно! - отрезала она. - А потом, как ты можешь: ведь я же беременна! - О, дай только руку, только руку! - молила Сильвена. И, запрокинув голову со спутанной рыжей гривой, она протяжно стонала, а Фернанда смотрела на нее с равнодушным презрением. Затем день или два жизнь затворниц протекала спокойнее. По хозяйству им помогала соседка - крикливая, морщинистая старуха; она убирала комнаты и готовила грубую пищу на оливковом масле. Раз в неделю приезжал доктор - добродушный старик с седой козлиной бородкой, от которого сильно пахло чесноком; он носил целлулоидный воротничок и надвигал шляпу прямо на глаза. Выслушав Фернанду, он выпрямлялся и говорил с сильным южным акцентом: - Все идет прекрасно, все идет прекрасно. Но есть тут что-то кое-такое, чего я никак не пойму. Да-да, тут есть что-то непонятное! А впрочем, все это пустяки. И он прописывал какое-нибудь лекарство. Подруги так и прозвали его: папаша "кое-такое". С середины осени жизнь превратилась в ад. Теперь Сильвена тиранила Фернанду так, как Люлю тиранил ее самое в Довиле: - Не ходи по солнцу... Этого не ешь, тебе вредно... Не пей так много вина... Ты сегодня не выпила своего литра молока. Фернанда, по мере того как увеличивался ее живот, изводила свою подружку постоянными требованиями, и делала это не столько из необходимости, сколько назло Сильвене. Той каждую минуту приходилось подавать Фернанде таз, класть на лоб компрессы. Затем оказывалось, что компресс замочил кудри Фернанды, и Сильвена грела щипцы и завивала ей волосы. Фернанда с утра до вечера ходила в пеньюаре и десять раз на дню требовала туалетную воду. Обе женщины много раз угрожали друг другу "послать все к чертям" и возвратиться в Париж. - Хорошо тебе там придется! - вопила одна. - Но и тебе не слаще! - подхватывала другая. И они умолкали. - И все это будет продолжаться до марта! - стонала Сильвена, хватаясь за голову. - Подумать страшно! Еще ни разу в жизни она ни к кому не испытывала такой ненависти, как к матери своего будущего ребенка. В ту зиму Сильвена пристрастилась к чтению и немного пообтесалась. Она глотала одну за другой все книги, которые ей присылал книготорговец из Граса: Мопассана, Ксавье де Монтепена, Бальзака, Марселя Прево, первые романы Пруста... "Вот мне бы такую любовь, как там описана", - думала она. У нее недоставало способности к отвлеченному суждению, но она, можно сказать, жила жизнью тех героинь, какие действовали в прочитанных ею книгах. Она чувствовала себя поочередно герцогиней де Мофриньез, Колеттой Бодош и Одеттой де Креси. Походка Сильвены, ее тон безошибочно говорили о том, какое произведение она в данное время читает. - Я просто диву даюсь, как ты можешь держать все это в голове! - поражалась Фернанда, которая способна была часами пересчитывать родинки у себя на руках и на груди. Сильвена, не желая, как она выражалась, зарывать свой талант в землю, разучивала роли и заставляла Фернанду подавать ей реплики: в один прекрасный день, мечтала Сильвена, она сыграет роль королевы в "Рюи Блазе" и весь Париж окажется у ее ног. - Лучше поставь мне компресс, - хныкала Фернанда. В одном из сборников Сильвена наткнулась на стихотворную строку из "Желтой луны" Ренье и неделю подряд повторяла по каждому поводу: ...и медленно встает над купой тополей. - Не приставай ты ко мне со своей желтой луной! - возмущалась Фернанда. - До чего ж ты умеешь надоедать, А теперь все уши прожужжала про луну... Временами Сильвену охватывал панический страх. А что, если вся эта многомесячная пытка ни к чему не приведет, что, если Люлю не сдержит обещания? От этого самодура всего можно ожидать. Она тотчас же строчила длинное письмо Анни Фере, и та ей отвечала: "Не тревожься. Я за ним слежу. Он настроен по-прежнему. Люлю настолько преисполнен гордости, что каждый вечер напивается и всякому встречному и поперечному радостно сообщает, что у него скоро будет сын; при этом у него такой вид, словно речь идет по меньшей мере о сыне Наполеона. Я завидую тебе: ведь ты спокойно живешь в глуши, а мне приходится исполнять свои песенки перед сборищем крикливых болванов, которые даже не могут, хотя бы из вежливости, помолчать. Когда я получу от тебя обещанные пятьдесят тысяч, обязательно куплю себе домик в деревне". - Глупая, если б она только знала, каково жить в деревне, - говорила Сильвена, швыряя письмо на буфет. Фернанда поднималась с видом мученицы, аккуратно складывала листок и прятала его в ящик. В те самые дни, когда Люлю Моблан, не понимая, до чего он смешон, бахвалился своим будущим отцовством перед старыми холостяками и официантами парижских кафе, сочувственное внимание женщин и юных девушек все больше привлекала к себе безвинная жертва Моблана - Жаклина Шудлер. Неподдельное горе Жаклины вызвало в Париже неожиданный интерес к ней. В ее скорби не было ничего показного, искренность ее страданий ставила в тупик общество, не привыкшее к проявлению каких бы то ни было чувств; ее печаль достигла апогея, и сила безмолвного страдания вызывала изумление окружающих. Она стала "великой страдалицей" сезона. Жаклина почти не бывала в свете, но говорили о ней повсюду. - Как себя чувствует бедняжка Шудлер? Есть ли какие-нибудь новости?.. Несчастная, до чего ужасна ее судьба! - Бедняжка Жаклина просто великомученица, - заявила однажды Инесса Сандоваль, поэтесса, видевшая свое предназначение в том, чтобы затмить графиню де Ноайль. Жаклина чудом избежала кровоизлияния в мозг, она была два месяца прикована к постели. Надеялись, что она быстрее поправится, если ее поместят в психиатрическую клинику. Жаклина сбежала оттуда на четвертый день, едва держась на ногах от слабости: она боялась сойти с ума. Возвращение из больницы в трамвае через весь Париж навсегда осталось для нее кошмарным воспоминанием. Особняк на авеню Мессины вызывал в ее сознании слишком много радостных и ужасных воспоминаний, и Жаклина временно поселилась в доме матери на улице Любека. И тогда вокруг этой молодой женщины, которой ужасающая худоба придавала своеобразную привлекательность, вокруг этой безутешной вдовы, которая часами просиживала возле камина, неподвижно уставившись на пламя, и, казалось, не замечала собеседника, стали собираться, словно стая воронья, любительницы посмаковать чужое горе; шурша траурными платьями, эти особы делали вид, будто хотят утешить Жаклину, а на самом деле лишь выставляли напоказ собственные горести. Давно потерявшие мужей старухи и молодые вдовушки обрели новую королеву, к ним присоединялись безутешные матери, чьи сыновья погибли на войне. Дамы, принадлежавшие к семействам Моглев, д'Юин, ла Моннери, Дирувиль, близкие и дальние родственницы - все сменяли друг друга, точно в почетном карауле. - Видишь ли, дитя мое, - как-то сказала Жаклине одна из этих дам, - в наших семьях вот уже тридцать лет шьют себе только черные платья. Однажды на улице Любека появилась в своем экипаже, запряженном парой лошадей, сама старуха герцогиня де Валеруа. Она принадлежала к числу немногих людей, еще сохранивших собственный выезд. Будучи робкой от природы, старая дама именно поэтому разговаривала резко и безапелляционно. - Ищи утешение в боге, дорогая, - сказала она Жаклине. - И увидишь - тебе сразу станет легче. - Вполне возможно, тетушка, - слабым голосом ответила Жаклина. - Где твои дети? - У родителей мужа. - Отлично, я хочу их видеть. И старуха тут же отправила кучера на авеню Мессины. Мари-Анж и Жан-Ноэль в сопровождении мисс Мэйбл приехали из квартала Монсо к Трокадеро. При виде черной кареты с гербами на дверцах прохожие останавливались и спрашивали себя, кто же в ней разъезжает. С удивлением они замечали в окнах экипажа две розовые восторженные рожицы. Этой прогулке в коляске тетушки Валеруа суждено было сделаться одним из наиболее ярких воспоминаний детей Жаклины. На прощанье старая герцогиня сказала госпоже де Ла Моннери: - Дурной брак, Жюльетта, дурной брак, я предваряла тебя. Когда посетительницы уезжали, госпожа де Ла Моннери приглашала дочь к себе в комнату и беседовала с ней; высказывая свое мнение о каждой гостье, она одновременно разминала пальцами мякиш ржаного хлеба. Теперь она лепила негритят. Глухота матери все усиливалась, и это вынуждало Жаклину говорить как можно громче, что было для нее нелегко. - Видишь, все тебя любят, все тобой интересуются, - убеждала ее госпожа де Ла Моннери. - Нельзя же так убиваться, пора взять себя в руки, а то на тебя просто глядеть тяжело. Госпожа Полан, которая мало-помалу заняла в доме положение компаньонки, распоряжалась с утра до вечера. Жаклина этому не препятствовала. Немного развлекали ее лишь письма дядюшки Урбена; он рассказывал в них о лошадях, о псовой охоте, о хлопотах с арендной платой и неизменно заканчивал свои послания такими словами: "Я старый медведь, но я отлично понимаю, каково тебе теперь живется; предпочитаю не касаться этого". Когда установилась зима, Лартуа посоветовал отправить Жаклину на высокогорный курорт; Изабелла поехала вместе с кузиной. Изабелле также нравилось близкое соседство с чужим горем. Возраст и внешность позволяли ей теперь рассчитывать лишь на интерес со стороны пятидесятилетних мужчин. Между тем она изо всех сил старалась привлечь к себе внимание, от кого бы оно ни исходило, и любое ухаживание заставляло ее терять голову. Но затем ее охватывал страх, перед ней снова вставало трагическое воспоминание, и она неожиданно отталкивала человека, который уже готов был стать ее возлюбленным, отказывалась от свидания в тот самый вечер, когда могла начаться их близость. "Эта женщина сама не знает, чего хочет", - удивлялись поклонники. Нерешительность Изабеллы постепенно приобрела болезненный характер и влияла на все стороны ее жизни. Она без устали засыпала Жаклину вопросами, но даже не слушала ответов. - Что мне делать?.. Как я должна поступить? Не думаешь ли ты, что... Как ты считаешь? За окнами светлая ночь окутывала снежные вершины. Из нижнего этажа в комнату доносились смягченные расстоянием звуки оркестра. И внезапно Жаклина уловила слова: - Ах! Понимаешь ли, мы, вдовы... - Нет, нет! Прошу тебя, без сравнений! - возмутилась Жаклина. - Умоляю тебя, замолчи! - Может быть, дать тебе капли? - спросила Изабелла. И отправилась танцевать. Жаклина возвратилась с курорта такой же бледной и худой, как была. Она снова поселилась на авеню Мессины; здесь по крайней мере она чувствовала себя более защищенной от плакальщиц. Молодая женщина, казалось, не слышала, что ей говорят; она продолжала жить, подобно тому как часы после удара продолжают идти, пока не кончится завод. Но все, что Жаклина делала, она делала машинально. Однажды вечером госпожа Полан постучалась в комнату к госпоже де Ла Моннери. - Мне кажется, графиня, ваша дочь нуждается в поддержке религии. - Что? Значит, и у вас такое впечатление, Полан? - отозвалась госпожа де Ла Моннери. - Она ведь перестала ходить к обедне, не так ли? - Дело не только в этом, графиня, меня пугает ее состояние вообще. Даже собственные дети, по-видимому, больше не занимают Жаклину. Она просит их привести и тут же отсылает обратно. Можно подумать, что их вид не столько радует бедняжку, сколько причиняет боль. Я было пыталась ее вразумить, но вы сами знаете, в каком она настроении... На следующее утро госпожа де Ла Моннери водрузила на голову шляпу и направилась в монастырь доминиканцев, помещавшийся в предместье Сент-Оноре: она решила повидать отца де Гренвилажа. Почтенную даму провели в темную и тесную приемную с выбеленными стенами; вся обстановка там состояла из трех топорных стульев, простого некрашеного стола и скамеечки с пюпитром для совершения молитвы. Госпоже де Ла Моннери пришлось ожидать минут десять. Единственным украшением приемной служило огромное дубовое распятие. За матовым стеклом двери то и дело возникали силуэты монахов, бесшумно скользивших по коридору. - Добрый день, кузина, - послышался мягкий голос настоятеля. Это был высокий худой старик, белый как лунь, с подстриженными в кружок волосами. Его бледное лицо могло поспорить белизною с длинной шерстяной рясой; он походил на мраморное изваяние. Лицо старика было покрыто не только глубокими складками, которые с возрастом залегли вокруг крупных черт, но и бесчисленным множеством мелких - продольных и поперечных - складок, благодаря чему кожа напоминала пленку на остывшем кипяченом молоке. На собеседника смотрели крас

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования