Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дрюон Морис. Сильные мира сего -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -
езнь или нет". Он ответил с деланной улыбкой: - Не понимаю, почему тебе упорно приходят в голову такие нелепые мысли? Поверь, Адель, Лартуа сказал мне то же самое, что и тебе. Возможно, это фиброма, а то и просто полип... Она покачала головой. - Я знаю, мне больше не подняться, - прошептала она. - Года через два я умру. Так обычно бывает при раке. Мне очень жаль вас всех, мои милые! Невесело два года ухаживать за больной. Она произнесла эти слова безропотно я, казалось, спокойно. Но при этом испытующе смотрела на мужа. Он повернулся к окну и, отодвинув занавеску, сделал вид, будто смотрит в сад. От волнения у него щипало глаза. "Бедняжка Адель, - думал он, - в жизни у нее было так много тяжелого... Надо бы спросить у Лартуа, как он думает: заразно ли это?.." До него донесся голос жены: - Как странно, Ноэль, ты так великолепно лжешь другим, а мне ты никогда не умел лгать... Он обернулся: баронесса смотрела на него испуганным и кротким взглядом. Она протянула руку и поманила его. Он подошел к постели и нехотя сжал своей широкой рукой бледные пальцы жены. Она притянула его к себе, словно желая поцеловать. - Знаешь, ты мне часто делал больно, - зашептала она, - раньше... по ночам. Ты бывал... просто неистов... Быть может, поэтому у меня теперь и рак... Мне приятно думать, что причина именно в тебе... это меня немного утешает. Ноэль, задерживая дыхание, подставил ее губам край бороды, тут же выпрямился и вышел из комнаты, вытирая руки носовым платком, смоченным одеколоном. С этого дня управление домом перешло в руки Жаклины. Внешне она казалась совсем здоровой. Вдовство придало ей некоторую долю властности, которой раньше близкие в ней не замечали, она стала суше и энергичней. Жаклина усердно воспитывала своих детей, часть времени посвящала молитве. Занималась она также и благотворительностью, причем делала это с доброй улыбкой, которая сама по себе уже являлась проявлением милосердия. Но окружающие - да и сама Жаклина - чувствовали, что в ней что-то умерло. Душа ее была теперь подобна засохшему дереву, лишенному живительных соков. Эта сухость исчезала лишь по вечерам, в час, когда она молилась за спасение души Франсуа. Жаклина, продолжавшая часто видеться с отцом Будрэ, признавалась ему: - Я изо всех сил старалась следовать вашим советам, думается, я живу как христианка, но мне никак не удается разделять радости и горести других. Вы действительно полагаете, что доброту, как и память, можно развить в себе? - Если вы пока еще без радости творите добро, - отвечал доминиканец, - то, несомненно, все же чувствуете удовлетворение, сознавая, что исполняете свой долг. Именно в такую женщину, у которой на первом месте всегда долг, и превращалась тридцатилетняя Жаклина. Забота о поддержании порядка в огромном доме Шудлеров была нелегким делом. И Ноэль чувствовал признательность к своей невестке за то, что ему не пришлось испытать никаких перемен в раз навсегда установленном образе жизни. Жаклине удалось убедить старика Зигфрида, что ему не следует больше самому раздавать милостыню нищим. Утренние холода могли оказаться роковыми для старца; к тому же он с трудом проделывал длинный путь по коридорам и все чаще жаловался на провалы в памяти. Теперь милостыню раздавал его камердинер Жереми. Он совершал это с пренебрежительной гримасой эрцгерцога, а затем отчитывался перед своим престарелым господином. Иногда Жаклина, набросив на плечи пальто, выходила из подъезда и быстро окидывала взглядом своих голубых глаз толпу бедняков. Число нищих с каждой неделей возрастало. Некоторые приходили, должно быть, с другого конца Парижа. Однажды комиссар полиции учтиво осведомился, нельзя ли прекратить эти сборища, мешающие уличному движению и нарушающие порядок в квартале. - В тот день, когда мы прекратим раздачу милостыни, господин комиссар, - ответила Жаклина, - в квартале возникнут беспорядки. Такая форма благотворительности - старая традиция семьи Шудлеров, мы будем и впредь ее поддерживать. Госпожа Полан с каждым днем все больше и больше входила в роль секретаря Жаклины. Симон Лашом часто являлся к завтраку или к обеду; в периоды обострения политической обстановки Ноэль Шудлер испытывал постоянную потребность в его присутствии. Симон мало-помалу сделался почти членом семьи, и многие уже поговаривали, что он метит в зятья к банкиру. Он жил теперь отдельно от жены, его собственная квартира помещалась неподалеку от дворца Трокадеро; однажды он поделился с Шудлером своим намерением добиться развода. - Кстати, я не состою в церковном браке, - прибавил Симон. - Вы совершенно правы, - заявил Ноэль. - Ошибки молодости нужно исправлять. А затем, когда вы с головой окунетесь в политическую деятельность, когда станете депутатом - а вы им непременно станете, друг мой, ибо я этого хочу, - так вот, тогда вы найдете себе такую жену, которая будет вам помощницей... во всех отношениях. С эгоистической точки зрения брак Симона и Жаклины устраивал Шудлера. Он боялся, как бы вдова его сына не вышла замуж, следуя собственным побуждениям, и не покинула особняк на авеню Мессины. А если бы она стала женой Симона, то он, Ноэль, уж наверняка сохранил бы возле себя двух людей, которые были так нужны ему в старости. Мало-помалу он начал приобщать Симона к делам банка. "Он справится с этим не хуже, чем со всем остальным", - говорил себе Шудлер. И все же в глубине души банкир сознавал, что эта партия не представляла бы для Жаклины ничего лестного, не соответствовала бы ее аристократическому происхождению, и, желая оправдать предполагаемый союз, он бормотал: "Если у женщины двое детей, ей не просто выйти замуж, хоть она и обладает крупным состоянием. Да ведь и произойдет это не так-то скоро". А Жаклина была вообще далека от мысли о новом замужестве. Она не обращала внимания на мужчин, посещавших дом, и в их знаках внимания видела лишь сочувствие ее ужасному горю. Личная жизнь, думала Жаклина, для нее кончена. Она решила навсегда остаться вдовой. Ее поведение пресекало всякую возможность ухаживания. Симон был любовником Изабеллы, испортил, как считала Жаклина, жизнь ее кузине, и к тому же, если верить слухам, он был также любовником последней возлюбленной ее собственного отца. Словом, у Жаклины имелись основания считать Лашома человеком безнравственным. Кроме того, она еще хорошо помнила его в роли скромного преподавателя университета, который в поношенном пальто являлся несколько лет назад на улицу Любека. Вместе с тем Жаклина отдавала должное стремительному возвышению Симона, ей нравилось беседовать с ним, и она считала его человеком умным, даже более умным, чем он был на самом деле. Несколько раз в доме Шудлеров Симон сталкивался лицом к лицу с Изабеллой. Она держались естественно и непринужденно. Прошло достаточно времени для того, чтобы они могли делать вид, будто забыли о своей былой связи. Но иногда темные глаза Изабеллы подолгу останавливались на лице Симона, а он с учтивым спокойствием выдерживал ее взгляд. Изабелла замечала, что Симон слегка лысеет. С некоторой досадой она наблюдала за тем, как он ведет себя в присутствии Жаклины: ей была отлично знакома эта его манера. - Симон влюблен в тебя, - сказала она как-то кузине. Та пожала плечами. - Не говори глупостей. Однажды, незадолго до дня рождения Жан-Ноэля, Жаклина, увидя спустившегося к завтраку барона Зигфрида, с удивлением воскликнула: - Дедушка! Что вы с собой сделали? Старик сбрил свои бакенбарды. - Я решил... пф-ф... не отставать от моды, - сказая он, улыбаясь. Он пребывал в полном восторге. Но вид у него был отталкивающий. Внезапно лишенное привычной для всех густой, как шерсть, белой растительности, лицо его выглядело непристойно оголенным. Прежде по крайней мере можно было говорить, будто он похож на Франца-Иосифа, теперь же его физиономия с огромным, переходящим в лысину лбом, распухшими багровыми веками, фиолетовым носом, впалыми висками пугала своим уродством. Казалось, за стол уселся ощипанный старый коршун. Все были подавлены. - Как странно, - проговорил старик среди наступившего молчания, - мне нынче ночью привиделся... пф-ф... эротический... сон. Будто я нахожусь в Вене и меня окружают", пф-ф... шесть голых женщин. Не понимаю, как могут сниться такие вещи в моем возрасте! После завтрака старик не стал против обыкновения отдыхать и направился прямо в детскую к своим правнукам - время от времени он доставлял себе такое развлечение, но обычно делал это после обеда. При виде старика Мари-Анж и Жан-Ноэль переглянулись и вздохнули. Им была знакома требовательность прадеда; кроме того, его непривычно голое лицо устрашало их. Жан-Ноэль рисовал цветными карандашами великолепную парусную лодку. В верхней части листа он старательно вывел "Для папы". - А ну-ка! Брось рисовать... пф-ф... сыграйте лучше в шаыиси, это куда интереснее. А я посмотрю... пф-ф... какие вы сделали успехи, - приказал старик. Дети покорно взяли шашечницу и начали игру. Барон Зигфрид уселся рядом с ними; низко склонясь над столом, почти касаясь носом доски, он внимательно следил за правнуками. Дышал он все так же тяжело, как и во время разговора, но не произносил ни слова. С ним происходило что-то непонятное, недоступное пониманию детей и все же переполнявшее их тревогой. - Поцелуй меня, - внезапно сказал старик Мари-Анж. Преодолевая отвращение, девочка покорно встала и приложилась губами к морщинистой щеке старого коршуна. - А теперь продолжайте играть, - приказал прадед. Желая как можно скорее избавиться от пристального взгляда налитых кровью глаз, как можно скорее освободиться от необходимости слышать это хриплое дыхание, которое с каждой минутой становилось все более шумным и пугало их, дети принялись играть быстрей, подставляли друг другу шашки, брали по три-четыре шашки подряд. Внезапно старик выпрямился. - Маленькие болваны!.. Пф-ф... Маленькие болваны!.. Пф-ф... - закричал он. - Играть не умеете!.. Пф-ф... Ничего вы не умеете... ничего... ничего... Швырнув шашечницу на пол, он стал колотить по ней тростью. Лицо старика побагровело. Он сорвал с себя воротник, глаза у него вылезли из орбит, и не успели дети добежать до дверей и позвать на помощь, как их прадед тяжело рухнул на ковер, ударившись об пол затылком. Не приходя в сознание, старый барон умер той же ночью. Обряжая под бдительным оком госпожи Полан покойника, камердинер Жереми заметил: - Как досадно, что господин барон вздумал сбрить бакенбарды именно сегодня. Теперь у него не такой представительный вид. Смерть отца поразила Ноэля Шудлера, пожалуй, больше, нежели смерть сына. Душевная тревога, которая уже несколько месяцев не мучила его, вновь охватила банкира. В эти скорбные дни он в полной мере оценил преданность Симона. - Подумать только, через четыре года ему бы исполнилось сто лет, - повторял Ноэль. - Вот и свершилось! Отныне меня станут именовать "старый Шудлер". Это всегда случается внезапно, когда меньше всего ждешь. Впрочем, шестьдесят восемь лет - немалый возраст, сам уже начинаешь чувствовать себя стариком. Мало-помалу он со вкусом начал пересказывать собственные воспоминания, воспоминания старого Зигфрида и еще более давние истории. Облик его деда, первого барона Шудлера, изображенного на портрете в костюме придворного, отчетливо вставал в памяти Ноэля. Банкир теперь часто говорил о нем. - Однажды, когда мой дед и отец, - начинал он, - обедали у князя Меттерниха... Он жалел, что так и не собрался заказать собственный портрет. - Сколько прекрасных возможностей я упустил! Вы только подумайте, ведь я был знаком с Мане, знавал Дега, встречался с Эннером в самом начале его карьеры, а потом с Эли Делонэ. Делонэ с превеликим удовольствием занялся бы этим! В конце концов он остановился на молодом художнике, которого ему порекомендовал Симон: Шудлеру понравилась классическая манера этого живописца. Он решил оставить свое изображение на память Жан-Ноэлю, и ему хотелось, чтобы это было сделано теперь же, пока вид у него достаточно импозантный. Ноэль позировал художнику в своем кабинете. Портрет барона Шудлера, управляющего Французским банком, человека гигантского роста, стоящего, опершись о край тяжелого письменного стола в стиле Людовика XV, должен был красоваться на ближайшей выставке. Как-то во время сеанса Ноэль спросил художника: - А что, если бы я дал вам хорошую фотографию своего сына, могли бы вы написать его портрет? Шудлер, как и прежде, выказывал много энергии, силы и властолюбия, но был теперь постоянно мрачен. Он потерял единственного сына, потерял отца, жена медленно умирала у себя в комнате на втором этаже. Теперь у Ноэля осталось только одно удовольствие: издеваться над Люсьеном Мобланом. Люлю Моблан, исхудалый, обросший, с неподвижным взглядом, уныло плелся по Парижу. Весь он был какой-то развинченный, руки и ноги словно висели на растянутых резинках, как у старой куклы. Уже полгода он вел непрерывную унизительную каждодневную борьбу, стараясь вырвать у беспощадного Ноэля хотя бы небольшую сумму денег, и это превратило его в своего рода обломок кораблекрушения, попавший во власть стихии. Когда суд вынес свое определение, Люлю, чтобы раздобыть немного денег, продал бриллианты, жемчуга и мебель. Он прибег к строжайшей экономии - уволил камердинера, расторг договор на аренду особняка и поселился в третьеразрядной гостинице, в переулке за улицей Риволи. Вырученные таким способом средства он спустил в игорных домах, где надеялся поправить свои дела. Ему даже пришлось продать часть гардероба, и его элегантные костюмы, за которыми теперь никто не следил, довольно быстро приобрели поношенный вид. О былом щегольстве Моблана напоминала лишь сохранившаяся у него коллекция котелков. Каждое утро без четверти десять Люлю выходил из гостиницы, нанимал такси и направлялся на улицу Ла Помп к Анни Фере. После обрушившихся на него несчастий Люлю, как он выражался, вновь сошелся с певичкой. Жалостливая Анни Фере согласилась на то, чтобы старик посещал ее по утрам. Но певичка совершенно не считалась с ним. Если у нее в гостях были какой-нибудь мужчина или женщина, она просто выставляла Моблана за дверь. Он дулся, но на следующий день являлся опять. В те дни, когда Анни бывала одна, она находила легкий способ доставлять Люлю некоторое удовольствие, не теряя даром времени: ома одевалась при нем. Устроившись на табурете с пробковым сиденьем, Моблан изливал свои жалобы на Шудлера и на Сильвену, разглядывая при этом белое полное тело Анни, которая двигалась в узкой ванной комнате, выложенной красными керамическими плитками. - Все они негодяи, я это тебе всегда говорила, милый Люлю, - утешала она Моблана, натягивая чулки. Уходя, он оставлял сто франков на стеклянной полочке между зубной пастой и баночкой с кремом. Часто ем хотелось сказать ему: "Не надо, сохрани их лучше для себя, старикан, у тебя теперь не больше денег, чем у меня". Но она молчала, сознавая, что оказывает ему милость, принимая деньги. К тому же эти сто франков нередко бывали ей весьма нужны. Без четверти одиннадцать Люлю уже входил в свое излюбленное кафе, садился всегда за один и тот же столик напротив стенных часов и развертывал газету. Официант, даже не спрашивая, приносил ему рюмку белого портвейна. Именно здесь Люлю назначал свидание "ровно в одиннадцать часов" тем немногим людям, которые по наивности еще надеялись взять у него денег в долг. Несчастные, опустившиеся, дошедшие до отчаяния женщины, прежние собутыльники Люлю, впавшие в нищету, бывшие официанты, которые завели собственное дело и теперь испытывали трудности" - все эти просители приезжали нередко с другого конца Парижа автобусом или метро и, как правило, опаздывали. Без пяти одиннадцать Люлю ударял ладонью о стол и требовал счет. Без одной минуты одиннадцать он складывал газету, а при первом ударе часов надевал котелок и выходил из кафе. В две или три минуты двенадцатого бедняга, рассчитывавший занять пятьсот франков, запыхавшись входил в дверь, но официант говорил ему: - Какая досада! Господин Моблан вас ждал! Он только что ушел. Тем временем Люлю, глазея на витрины, шагал по авеню Оперы и представлял себе растерянное лицо "болвана, который даже не умеет быть точным". Если же посетителю удавалось прийти вовремя, Люлю спокойно выслушивал печальную повесть горемыки, смущенно изливавшего перед ним свою душу, и время от времени изрекал: - Да, да... весьма интересно. - Но в заключение говорил: - Крайне сожалею, но в настоящее время ничего не могу для вас сделать. Такого рода встречи он именовал "своими деловыми свиданиями". В полдень он являлся на улицу Пти-Шан, в банк Шудлеров, где ему сообщали, что банкир не может его принять; затем Люлю отправлялся к себе в гостиницу, наскоро проглатывал завтрак, менял костюм и котелок и шел в клуб. Чтобы хоть как-нибудь развлечься, он проигрывал несколько луидоров тем, кто еще соглашался с ним играть. Ноэль Шудлер объявил во всех игорных домах и клубах о несостоятельности Моблана. Поэтому, когда Люлю появлялся в зале, игроки старались держаться от него подальше, и лишь с помощью множества хитроумных уловок, ценой невероятного упорства ему удавалось составить партию в покер со скромными ставками. Едва он приближался к столу, за которым шла крупная игра, и намеревался крикнуть "Ва-банк!", как крупье легонько похлопывал его по плечу и сочувственно шептал: - Нет, нет, господин Моблан. Несмотря на все эти ограничения, к восьмому числу каждого месяца Люлю оставался без гроша. Он машинально ощупывал карманы своего жилета и настойчиво старался в такие дни добиться встречи с Шудлером. Великан играл со своим давним, ныне поверженным врагом в прятки. Он был хозяином положения и забавлялся этой нехитрой игрой. Люлю между тем выбивался из сил и терял рассудок. - Господин Шудлер еще не приезжал. - Господин Шудлер просит, чтобы вы зашли после обеда. - Господин барон был крайне огорчен, но ему пришлось уехать. - О нет, сударь! Барон Шудлер просил вас прийти не в банк, а в редакцию газеты. После того как, Люлю дней десять подряд бесцельно просиживал долгие часы в приемных, раздраженно постукивая тростью об пол, перелистывая одни и те же иллюстрированные журналы, ему наконец удавалось предстать пред очами своего опекуна. - Милый Люсьен, мне не хочется, чтобы ты даром терял день, - говорил ему Ноэль. - Сегодня нам не удастся подробно побеседовать. Надеюсь, у тебя нет ничего срочного? И Люлю, задыхаясь от бессильной ярости, удалялся, разговаривая сам с собой и так гневно жестикулируя, что прохожие оборачивались и удивленно смотрели на него. Приступы бешенства охватывали его все чаще и наполняли тревогой: после них он чувствовал себя совершенно больным и каждый раз ощущал, как кровь приливает к голове. Единственной радостью, выпавшей на долю Моблана за все это время, была смерть его сводного брата - генерала. Робер де Ла Моннери так и не оправился полностью после второй

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования