Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Йокаи Мор. Венгерский набоб -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  -
ись когда-либо в обеих Венгриях [так в прошлом столетии именовались иногда габсбургская Венгрия и Трансильвания (Эрдей), до середины XVII века - самостоятельное венгерское княжество]. Она исстари плодилась там, эта порода бескрылых двуногих, кого ремесло поэтическое кормило заместо сапожного; кто вечно кочевал от одного магната к другому, строча и печатая стишки поздравительные и благодарственные, величальные и поминальные - вирши на все случаи жизни своего высокородного мецената: на выборы его и назначения, на свадьбы, крестины, именины и дни рождения, а равно похороны, позором покрывая славное звание поэта. Несколько таких особей и доныне уцелело от добрых старых времен: переползают из дворца во дворец, праздной лестью снискивая хлеб насущный. Не больно-то он и сладок. Мышь тем часом изжарилась. Сам корчмарь на громадном серебряном блюде внес ее, всю обложенную струганым хреном, с листком петрушки во рту, что твой поросенок. Блюдо водрузили на середину стола. Барин стал первым делом угощать гайдуков. Те молча отворачивались, качая головами. - Да вы мне хоть трактир весь в придачу пожалуйте с трактирщиком самим, и то не притронусь, ваше высокоблагородие, - вырвалось наконец у самого старшего из них. Пришел черед поэта. - Pardon [извините (франц.)], ваша милость, grazie! [спасибо (итал.)] Лучше уж я мадригал напишу в честь того, кто ее съест. - А ты, Выдра? Ну-ка, давай. - Я, ваше благородие? - удивился тот, будто не поняв. - Ну, чего испугался? Когда ты еще в таборе жил и бык у меня сбесился, слопали же его небось. - Как же, как же, и винцом бы запили, сбесись тогда еще и бочка у вашего благородия. Было, было! - Ну так чего же? Подходи, окажи кушанью честь! - Да ведь на такую зверюгу и дед мой не хаживал! - Утри деду нос! - За сто форинтов - утру! - выпалил шут, ероша курчавые свои волосы. Помещик извлек из кармана толстенный бумажник и раскрыл его. Несметное число кареглазых ассигнаций выглянуло оттуда. - За сто - так и быть, - косясь на туго набитый бумажник, повторил цыган. - А ну! Посмотрим. Шут расстегнул свой фрак (ибо, к слову сказать, барин одевал своего шута во фрак, очень уж чудным находя заморское это облачение, и вообще частенько наряжал его по самой последней моде, по картинкам из венских журналов, чтобы до упаду нахохотаться). Итак, цыган расстегнул фрак, перекосил круглую свою глуповатую физиономию, пошевелил кожей на голове, взад-вперед перетянув несколько раз всклокоченную шевелюру, как удод - свой хохолок, и ухватил пакостное жаркое за ту его оконечность, которая дальше всего от головы. Подняв его таким манером в воздух, покрутил он с донельзя кислой миной носом, зажмурился, разинул с мужеством отчаяния рот - и мыши как не бывало. Не в силах еще вымолвить ни слова, - шутка ли, проглотить целое четвероногое! - и одной рукой схватясь за горло, цыган, однако, другую уже к барину тянул. - Сто форинтов, - выдавил он наконец. - Какие сто форинтов? - притворно удивился тот. - Разве я обещал? Нет чтобы спасибо сказать за редкостное жаркое, какого и дед твой не едал, ты у меня же еще приплаты просишь! Ну, тут и впрямь было, чему посмеяться; но веселье мгновенно и оборвалось, потому что цыган посинел вдруг, позеленел, вытаращил глаза и запрокинулся, задергался весь на стуле, давясь и пальцем тыча себе в рот. - В горле, в горле она у него! - закричали все. - В горле застряла! Барин всерьез напугался. Шутка принимала нешуточный оборот. - Вина ему в глотку, чтоб легче прошло! Гайдуки схватили бутылки, и доброе эгерское с менешским так и хлынуло струями. Задыхаясь, бормоча что-то и вытирая глаза, цыган мало-помалу пришел наконец в себя. - На, держи свои сто форинтов, - сказал притихший барин, который сам еле опомнился от страха и спешил на радостях умягчить своего чуть не отправившегося на тот свет шута. - Благодарствуйте, - проныл тот жалким голосом, - поздно уже, конец мой пришел! Волк Выдру не заел, а мышь вот сгубила. - Ну, ну, не мели! Ничего с тобой не станется. На еще сотню; да не скули же! Видишь, все уже и прошло! Поколотите-ка его по спине, вот так; косулятины ему отрежьте, она и протолкнет. Бедняга поблагодарил и с растерянной миной обиженного ребенка, который не знает, плакать ему или смеяться, и то улыбнется, то опять вот-вот разревется, уселся за холодную косулятину. Отменно приготовленное, на славу нашпигованное и наперченное мясо под сметанным соусом было так вкусно, что цыган принялся уплетать его кусками побольше самой толстой мыши. Это совсем успокоило барина. А грустный, обиженный шут поманил пса и, повторяя каждый раз с великой горестью, будто последним куском делясь: "На, Мата!" - принялся и ему кидать мясо, которое Мати с изумительной ловкостью подхватывал прямо на лету (шуту своему помещик кличку дал, как собаке, а борзые все прозывались у него человеческими именами). Оправясь от испуга, удовлетворенный благополучным исходом затеи, повелел он Дярфашу сказать по сему поводу экспромт. Поэт поскреб нос и изрек: Мышка на что уж мала, а в глотке цыгана застряла; Бьешься ты, муки вкусив, очи слезой оросив. - Ах, воришка бесстыжий! - прикрикнул барин на него. - Ты последнюю строчку у Дендеши [Дендеши Янош (1741-1818) - популярный в свое время стихотворец] украл, он так же написал о трубочисте, который застрял в расщелине Тордайской скалы. - Pardon, grazie, - без тени смущения возразил виршеплет, - это poetica licentia, поэтическая вольность. Поэтам разрешается списывать друг у друга, такая пиитическая фигура прозывается "плагиум". Гайдуки по знаку вельможи внесли привезенные с собой закуски и придвинули уставленный ими стол к кровати, где он остался лежать. Напротив же на трех складных стульях разместились его фавориты: шут, пес и поэт. Мало-помалу и у барина разыгрался аппетит, на них глядя. Стакан за стаканом - и отношения за столом, упростясь, установились самые фамильярные. Поэт принялся величать цыгана на "вы", а тот - тыкать своего барина, отпускавшего по поводу мыши шуточки довольно плоские, над коими, однако же, остальным полагалось смеяться, да погромче. Но когда благодушествующий барин и сам нашел, что про мышь, хоть лопни, ничего уже больше не придумаешь, цыган вдруг запустил руку за пазуху и объявил: - Вот она! И достал со смехом мышь из внутреннего кармана своего фрака, куда неприметно спровадил ее, пока напуганная компания, думая, что несчастный подавился и, того гляди, задохнется, в отчаянии отпаивала, отхаживала его, кто как умел. - Лови, Мати! И на сей раз corpus delicti [улика, вещественное доказательство (лат.)] действительно было проглочено. - Ах ты обманщик негодный! - вскричал помещик. - Так меня обдурить! Да я вздерну тебя за это. Эй, гайдуки, веревку сюда! Вешай его на матице. Те моментально повиновались: схватили хохочущего цыгана, поставили на стул, набросили петлю ему на шею, просунули веревку другим концом через потолочную балку и вытолкнули стул у него из-под ног. Бедный шут брыкался, дрыгал ногами, но поделать ничего не мог: его держали на весу, пока он и впрямь не начал задыхаться. Тогда только опустили. - Ну и пожалуйста. Возьму и помру, - рассердился цыган. - Не такой я дурак, чтобы давать вешать себя, когда и своей смертью могу помереть. - И помирай, - подбодрил его поэт. - Не бойся, об эпитафии я уж позабочусь. - И помру, - сказал шут, бросился навзничь на пол и зажмурил глаза. Эпитафия не заставила себя ждать. Шут покоится здесь, навеки умолкший насмешник. Барина вышутил, смерд; над ним подшутила же смерть. А цыган и вправду больше не шевелился. Вытянулся, оцепенел, дыхание у него остановилось; напрасно щекотали ему кто пятки, кто в носу: безуспешно. Тогда гайдуки водрузили его на стол, наставили вкруг, как у смертного одра, зажженных свечей и затянули разные шутовские причитания, словно по покойнику. Поэт же взобрался на стул и прогнусавил оттуда надгробное слово. Помещик так хохотал, что весь побагровел. Пока все это разыгрывалось в горнице корчмы "Ни тпру, ни ну", новые гости приближались к ее негостеприимному крову. Это были пассажиры той самой незадачливой кареты, что застряла прямо посередине плотины на глазах шинкаря и на наших собственных. Три часа бились без толку лошади и люди, не в силах стронуть ее с места, покуда наконец единственный среди седоков барин не пришел к оригинальному решению доехать до корчмы верхом на одном из своих провожатых. И вот, оставив лакея в дилижансе смотреть за вещами, а почтаря-кучера выслав вперед посветить фонарем, он взгромоздился на закорки егерю, плечистому, долговязому парню-чеху, и таким необычным способом добрался до корчмы. Там перед наружной галереей и ссадил его наземь дюжий чех. Стоит познакомиться, хотя бы бегло, со вновь прибывшим. Наружность его указывала, что он не из альфельдских [Альфельд - Большая венгерская низменность, где развертываются описываемые события] помещиков. Сброшенный им просторный, с коротким воротником плащ а-ля Кирога [Кирога Антонио (1784-1841) - испанский генерал] открыл наряд столь своеобразный, что, появись кто в нем в наше время, не только уличные мальчишки, и мы бы с вами побежали поглазеть. Быть одетым по такой моде именовалось тогда "a lа calicot" ["по-калькуттски" (франц.) - по названию выделывавшегося в Индии и модного в Париже в первой половине прошлого века коленкора]. На голове у приезжего красовался напоминающий жестяную кастрюльку цилиндрик с такими узкими полями, что, приведись снять его, профан пришел бы в полное замешательство. Из-под этого цилиндрика на обе стороны закручивались завитые кверху кудри, такие пышные да кустистые, что забирались и на поля. Лицо было бритое. Только усы грозными пиками щетинились в небо, а накрахмаленный галстук до того туго обхватывал шею, бантом подпирая подбородок, что нельзя ее и поворотить. Талия темно-зеленого фрака приходилась аккурат под мышками; зато фалды болтались ниже колен. Воротничок же был столь высок, что из него приходилось в точнейшем смысле выглядывать. Лацканы - с двойным, даже тройным вырезом; медные фрачные пуговички - с вишневую косточку, но тем шире и безобразно необъятней рукава, и плечи подложены выше некуда. Палевого жилета из-под пышного жабо почти и не видать. Довершают все это шаровары a la cosaque [казацкого покроя, казацкие (франц.)] с напуском, а спереди с разрезами, из которых выглядывают сапоги. По низу жилета - разные гремучие брелочки, финтифлюшки, а на сапогах - шпоры невероятной длины: не остережешься, глаза недолго выколоть. Так уж повелевала воинственная мода тех времен, даром что войны тогда нигде не было. Наряд дополняла миниатюрная черепаховая палочка с птичьей головкой из слоновой кости. Смыслящий в хороших манерах обыкновенно совал этот набалдашничек в рот, а если внутри вделана была еще свистулька, то и дул в нее: пределикатнейшее занятие. Вот как выглядел новоприбывший, и, описав его костюм, мы уже почти дали понятие и о нем самом. Тогдашние щеголи по одежке протягивали и ножки, не только манеры, привычки, но даже характеры свои приспосабливая к требованиям моды. Золотая молодежь, "jeunesse doree" осьмнадцатого века щеголяла огромными узловатыми тростями, и в парижских салонах вошло в привычку не выговаривать буквы "р". Мода эта распространилась до самого Кобленца [город в Германии, на Рейне, где после 1789 года нашла приют французская роялистская эмиграция], и когда элегантные молодые офицеры из лейб-гвардии Людовика XVIII подавали перед строем команду, солдаты ее даже не понимали из-за утрированной грассировки. В "калькуттские" же времена приказчики перестали понимать своих покупателей, потому что весь высший свет произносил "р" так раскатисто, будто рыча от ярости. Когда носились шляпы а-ля Минерва, модны стали идеи республиканские, имена римские и древнегреческие; шляпа же а-ля Робинзон [треуголка] и галстук бантиком "a l'oreille de lievre" ["заячьи ушки" (франц.)] предполагали симпатии бонапартистские. Треуголку, в свой черед, сменила "chapeau a la russe" - русская шапка. Люди оставались прежние, только костюмы, принципы свои да обращение меняли; иногда, правда, еще имена, как один наш соотечественник, который, пройдя с 1790 года по 1820-й через все фазы парижской моды и будучи отроду Вари, сначала стал "Варрусом" на римский манер, потом на французский национальный - "де Варом", в полонофильскую пору заделался "Барским", после даже - Варовым, а домой вернулся под конец "герром фон Вар". Но не он перед нами. - Eh, ventrebleu! Eh, sacrebleu! [А, черт! Проклятье! (франц.)] - С таким восклицанием (большему он не научился у Беранже) пнул приезжий дверь, отряхивая мокрый плащ. - Что за страна!.. Эй, огня! Есть тут кто-нибудь? Заслышав странные эти звуки, явился Петер Буш со свечой в руке. Вдоволь наглядевшись прежде на вломившегося незнакомца и на слугу его, он осведомился: - Что угодно приказать? Но ни преувеличенная готовность в голосе, подозрительно не вязавшаяся с обычной его повадкой, ни выражение лица отнюдь не обещали, что самому-то ему угодно будет исполнить услышанное. - Mille tonnerres! [Гром и молния! (франц.)] Что, по-другому тут не знают, что ли, только как по-мадьярски? - неправильно, с заметным иностранным акцентом спросил пришелец. - Нет. - Плохо. Вы корчмарь, значит? - Корчмарь. А вы кто? Откуда? Где проживать изволите? - Землю здесь имею, проживаю в Париже. Куда черти занесли. И дальше бы занесли, да грязь не пустила. Ну, дайте, значит, мне - comment s'appelle cela? [Как это называется? (франц.)] Он запнулся, подыскивая слово. - Что вам дать? - Comment s'appelle cela? Ну, как это, как зовут?.. - Меня?.. Петер Буш. - Diable! [Черт! (франц.)] Не вас, а то, что мне нужно. - А что же вам нужно? - Ну вот, что телегу везет; четыре ноги, кнутом погонять. - Лошадь? - Pas donc [да нет же (франц.)]; иначе как-то называется. - Форшпан? Подстава? - Да-да, подставу! Подставу нужно мне, только сию же минуту. - Никак невозможно, сударь, лошади все в поле пасутся. - C'est triste [это прискорбно (франц.)]. Тогда здесь останемся. Tant mieux [тем лучше (франц.)], меня это не женирует [не стесняет, не смущает (от франц. gener)], в Египте и Марокко я в премизерабельных лачугах ночевал; это даже забавно! Воображу, будто к бедуинам попал; а это там Нил разлился, а те зверюшки, что в воде квакают, comment s'appelle cela? - лягушки, да, - это нильские аллигаторы; а вся эта непрезентабельная местность, сторона... Какой здесь departement? [округ, область (франц.)] - Не апартамент, сударь, а простая корчма это, корчма у плотины. - Fripon! [плут, бездельник (франц.)] Я не про эту дамбу спрашиваю, где застрял, а про все; вся эта округа - как она зовется? - Округа?.. Комитат Саболч. - Саболч?.. Саболч. C'est, parce que [это потому, что (франц.)] в сабо здесь, значит, в деревянных башмаках все ходят? Ха-ха-ха! C'est une plaisanterie [забавно (франц.)], удачный вышел каламбур; вы не находите? - Не знаю; только так уж он прозывается - по имени древнего одного вождя, который мадьяр из Азии вывел. - Ah, c'est beau! [Ах, это прелестно! (франц.)] Как мило. Добрые мадьяры еще предков своих помнят, свои департаменты по их именам называют. Как это трогательно! - А вы-то сами какой страны, какой нации будете, дозвольте узнать? - Я не из этих краев. Bon Dieux! [Боже милостивый! (франц.)] Жить здесь - вот фатальный жребий. По уши в грязи, с одними аистами... Петер Буш, решив, видно, что пускай в таком разе и остается с одними аистами, поворотился и пошел к себе на кухню. - Ну, ну, не уходите же с этой свечой, signore contadino! [господин (синьор) поселянин (итал.)] - крикнул вслед ему иностранец. - Осмелюсь доложить: благородное мое имя Буш Петер, и другого мне не надобно. - Ах, ох, ах, monsignore Bouche [господин (синьор) мой Буш (итал., франц.)], вы, значит, дворянского звания; это ничего; вот Иоанн Стюарт даже королевского рода был, а тоже кончил кабатчиком. Ну, раз уж придется здесь оставаться, скажите хотя бы, вино-то у вас хорошее? А дочка как, красивая, hein? [а, гм? (франц.)] - Вино плохое, служанка - страшна, как смертный грех. - Страшная! Ah, c'est piquant! [Ах, это пикантно! (франц.)] Не огорчайтесь, тем лучше. Для джентльмена это разницы не составляет. Вчера - элегантная дама, сегодня - Золушка; одна - прекрасна, как богиня, другая - уродливей ведьмы из "Макбета"; там - духами, а здесь луком пахнет; c'est lа meme chose! [Это одно и то же! (франц.)] Не важно; это разнообразит жизнь. Такой разговор явно не по вкусу пришелся Петеру Бушу. - Вы, сударь, спросили бы лучше, где ночевать-то будете, вот что хотел бы я знать. - Ah ca [ах, вот как; да ну (франц.)]; любопытно. Что же, у вас нет комнаты для гостей? - Есть одна, да уже занята. - C'est rien [это ничего, это пустяки (франц.)]. Поделимся. Если там мужчина, ему нужды нет женироваться передо мной; а дама... tant pis pour elle, - тем хуже для нее. - Так, да не совсем. В комнате той - барин Янчи, вот оно что. - Qu'est-ce que cela? [Это кто такой? (франц.)] Какой еще, к черту, барин Янчи? - Да уж такой. Не изволили слышать разве про барина Янчи? - Ах, c'est fort, это уж слишком. Неужто здесь нравы такие патриархальные, что вместо фамилий все друг друга зовут по именам? Eh bien [ну, хорошо (франц.)], что же тут такого, если это барин Янчи? Пойду и скажу ему, что хочу с ним переночевать. Я как джентльмен не могу получить реприманд [возражение, отказ (франц.)]. - Вот и славно, - ответствовал Петер Буш и, без дальних слов задув свечу, предоставил незнакомцу самому разыскивать дверь в комнату, куда тот хотел попасть. Темень была глаз коли, но доносившиеся удалые выкрики и веселое пенье безошибочно привели гостя к горнице загадочного постояльца. Покамест мы узнали только, что зовут его "барин Янчи", но вскоре выяснится - и почему. А там, за дверью, потеха перешла уже в шальное беснованье. Гайдуки за ножки подхватили стол с лежащим на нем шутом и носили по кругу, протяжно завывая во всю мочь. За ними, облачась в скатерть, как в ризе, выступал поэт, невпопад приборматывая что-то хромым александрийским стихом. А барин Янчи на скрипке - ее повсюду возили за ним - безостановочно наяривал чардаш, такими затейливыми фиоритурами разукрашивая его, любому цыгану под стать. Обе же девушки под эту музыку по его приказу танцевали перед ним с двумя гайдуками. Шутовская эта похоронная процессия, кружащиеся вперемешку пары, барин со скрипкой, бубнящий вирши поэт, пенье и музыка, пьяный гомон и гогот - все слилось в такой пестрый, оглушительный кавардак, что и представить невозможно. В этот момент как раз и вошел незнакомец. Двери никто не сторожил, и заметили его, когда он уже заговорил. - Добрый вечер, любезные дамы и господа, мое вам нижайшее почтение. Какой гам ни стоял, но при появлении постороннего, который поздоровался со всей возможной приятностью, компания на полуслове так и замерла с

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору