Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Фурманов Д.А.. Мятеж -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  -
аконных" вопросов втыкали как бы вовсе незаметно какой-нибудь особо злободневный, основной, - из тех, которые и подняли восстание. А остальные тут вопросы, вроде вот двух предыдущих, - декорация, одна попытка глаза отвести. Пятый вопрос уже соленый. Разобрать все дела красноармейцев, находящихся под следствием и судом, а также и в заключении, согласно представляемого списка. Этот вопрос, как видите, совсем иного порядка. Кто у них в списке? А все сами же главари на первом плане и есть. За трибуналом и особотделом - кто ж тут не числится или уже не пострадал? Петров, Караваев, Вуйчич, Букин, Вилецкий... Все они - кто за что: за бандитизм, за зверство, за хулиганство... Так что вопрос этот в известном смысле был и "личным", - разбирать его надо было с особой деликатностью. - Нам, - заявил Вилецкий, - никаких ваших делов и разбиранья не надо, мы всех арестованных заведем на собранье в крепость, и пусть сами красноармейцы разберут, виноват он али нет... А потом сейчас же всех выпустить... И сейчас же в крепость всех... - Товарищи, так нельзя, - вступились мы, - так нельзя, это же не суд получается, а черт-те что. Ну, где это видано, чтобы пятитысячная толпа разбирала вся сразу какое-нибудь дело? Это же гвалт сплошной - и больше ничего... - Не ваше дело, - перебивает кто-то из крепостников, - мы сами знаем, как надо судить, учиться не будем... - Но это же немыслимо: гарнизон будет судить преступников... А кто его уполномочил, кто ему право дал на это? Разве сами вы не понимаете, товарищи, что судебный орган непременно должен быть где-то и кем-то назначен, выбран. Сегодня судит гарнизон, завтра случайное собрание горожан, потом наедут, может быть, из деревень - и они судить захотят... Да разве это суд? Курам на смех. И кто из вас хотел бы очутиться перед таким случайным судом? - Не случайный, а свой... народный будет, - ворвался настойчивый протест. - Это свой, а ваш трибунал, - что он нам дал? Расстрел, один только расстрел наших братьев... - Да, расстрел, непременно расстрел, - покрывали мы протестующих, - но этот расстрел был не "братьям", как вы говорите, а врагам нашим - буржуям, белогвардейцам, бандитам... Для них эти трибуналы... Только для них... А вы о "братьях" - стыдитесь говорить! Какие они вам братья?! Ну да, не отрицаем - предатель или бандит может случиться и из нашего брата, трудящийся, пусть из рабочих, крестьян, киргизов, казаков - не все ли равно? Да разве такого вы сами-то помилуете, разве не кончите его? Крепостники сидели смущенные. Притихли. Мы продолжаем: - И среди арестованных, товарищи, всякие есть. Очень может быть, ни на минуту и мы не сомневаемся, что есть там ребята, которые попали вовсе случайно. - И невинные... - Да, и невинные, - соглашаемся мы. - Но остальные - виновны. И вот, кому-то надо отсеять одних от других: виновных от невиновных, - крепость всем скопом этого не сделает. Надо выбирать какие-то органы, но зачем выбирать, когда уже есть: особый и трибунал... - Долой, к черту ваши трибуналы... - взорвался снова протест. - Перевешать там всю сволочь, только, и знают что расстрел... - Товарищи, товарищи, о чем мы спорим? Эти органы остаются... Не можете же вы их уничтожить, раз они утверждены центром, а мы ведь только недавно постановили с вами, что решеньям центра будем подчиняться... Их не уничтожить, а только освежить... людей туда, может быть, прибавить новых... И пусть они вместе... - Своих, одним словом - свой и трибунал в крепости выберем... - Нет, нет, - поправляем мы ретивых строителей, - не свой трибунал, а освежить надо тот, что есть... - Держут по году, с...с...вол...л...чь... - Ну, не по году, это уж лишку... А вот что не успевают быстро, - это может быть... Но мы поторопим, мы им накажем, чтоб быстрей... Наконец постановили: Особый отдел и Ревтрибунал обязуются в самом срочном порядке пересмотреть все дела красноармейцев и разобрать, а впредь стараться при разборе дел придерживаться установленных законами сроков. Вопрос шестой: Об уничтожении волокиты и формалистики. Ну, что за серьезный, подлинно советский вопрос? Да разве большевики не против "волокиты и формалистики"? Словом, сказано приятно. А начали обсуждать, - эге, куда саданули: - В учрежденье не приди... Слова не скажи... Одна формалистика кругом. А ты пришел по своему делу. Весна. Тебе пахать надо идти, а из армии держут - не пущают... Что это - порядок? А земля - непаханая... Какой ты черт меня держишь, когда побил я казака? И вся "формалистика" сводилась к одному: - Распускай армию по домам! Постановили "вообще": Как та, так и другая сторона признает волокиту и ненужную формалистику злом Республики. Предлагается компартии, профсоюзам и всем ответственным работникам бороться с этим злом, отдавая виновных под суд. Седьмой: О пропусках, существующих для входа в некоторые отделы. Тут на первый взгляд как будто и вопроса-то скандального вовсе нет никакого. Да и вопрос сам по себе второстепенный. Но его подняли с нескрываемой охотой, вгрызлись в него оживленно, потому что тут, в суматохе спора, уж очень было легко перескочить в перебранку, поднять демагогический вой: - Никуда тебе пройти нельзя, красноармейцу: в штаб идешь - пропуск давай, в трибунал - пропуск. На кой они черт надобны, и кто же вас тронет тут в тылу... Нам чтобы везде ходить... - Нельзя везде ходить без пропуска, товарищи... Это чистые пустяки... Да у себя на фронте - разве вы позволите каждому входить, например, в штаб, где начальник готовит боевой приказ?.. От этого приказа и жизнь ваша зависит... все тут... и раз без пропуска - входи, значит, кто хочет. А почему же тогда и белогвардейцу не войти какому? Почему не смыть вовремя этот приказ, а? Ну, как, по-вашему, возможно это или нет? - Ничего не "возможно"! - огрызнулся Вилецкий. - Белогвардейца сами узнаем... - Не узнаете... Он сделает так, что нельзя узнать... И все дело погибло... Это же совершенно легкомысленно, это ужасно и недопустимо: всем и везде распахнуть наши двери... нельзя этого, товарищи, нельзя, - нам же самим и опасно. Конечно, есть учреждения, где не должно быть для входа никаких пропусков, ну, в хозяйственную какую часть, положим, в здравотдел, соцобес. - Собесы, ваши, тоже... - Не о том, не о том, подождите... - У вас всегда не о том, - перебивают крепостники. - Как только о деле - у вас всегда "не о том", когда же "о том-то" будет? Молотили-молотили - постановили невинное: Признать пропуска необходимыми для некоторых отделов, как Штаб, Трибунал и т. д. Изгонять пропуска из учреждений, где они не нужны. Вопросы восьмой и десятый согласились объединить: Допустима ли та форма устрашения, которая применяется в Ревтрибунале в отношении подсудимых? Возмутительное поведение и приговоры таких учреждений, как Особый отдел и Революционный Трибунал, которые ни в коем случае не могут существовать в таком виде, в каком существуют в Верном. Уничтожить сыск в таком виде, в каком он существует в Особом отделе. На этих скандальнейших вопросах вдруг заговорил и "представитель партии" - Печонкин: против "дьявольского" нашего сыска, против трибунальской разнузданности, а в конце ляпнул: - Правильно говорит крепость, что разоружить следует и особый и трибунал... Разоружить - к черту разогнать... Ну, раз "партейные" так говорили - что ж было делать остальным? На этих вопросах разгорелись страсти. Паче же всех неистовствовал, разумеется, Вилецкий: - Суд? Это - народный суд? - Да где это было? - кричали ему перебивая. - Везде! - орет Вилецкий. - Везде нашего брата пугали да мучали... Значит, это допрос, по-вашему, коли пистолет на висок наставили, а? Это допрос? Самих расстрелять, допросчиков, подлецов, а они красноармейца, ироды, мучают... До всех доберемся, всем будет сказано, кому что делали... Крепостники одобрительно гудели, выкрикивали поощрительно отдельные слова ему в подмогу и в раздор, а Вилецкий уж и без того настолько бурно расходился, что выплевывал гневные, злые слова совершенно бессвязно, все чаще, все настойчивей угрожая какому-то невидимому врагу: - Мы эти допросы все переменим... - Да кто допрашивал-то, где, когда? - Вот тебе и где, - уклонялся он от ответа, - мы знаем, где... все знаем... - Но тут нам и спорить нечего, - успокаиваем крикуна, - за такие случаи допросов мы же первые и предадим негодяев революционному суду, ну? Ну, называйте же фамилии... говорите... Так фамилий никто и не назвал, а взамен того шумно загалдели о другом, о сыске: - Красноармейцу стрелять нечем, а тут оружья по трибуналам необеримо, тут шпана окопалась разная да нашего же брата и расстреливает... Нигде тебе пройти нельзя, чтоб спокойно, сыщики шныряют на каждом шагу... Что мух на мед, сукины сыны, все налетели на чужое добро... На каждого жителя по три мерзавца, и все с оружьем... Все с оружьем, а нам стрелять на фронте нечем... Прогнать сыщиков, прогнать шпионов, всю шайку разогнать сейчас же, без промедления, а оружье в Красную Армию сдать, в крепость... В этом именно месте и выступил "партейный" Печонкин, требуя разоружения особого и трибунала. Положение становилось угрожающим. Почувствовав "поддержку", крепостники и вовсе обнаглели, заявляя еще резче свои требования, еще грубей угрожая и предрекая всякие нам беды и кары. Напрягли мы свои агитационные таланты, возопили к "совести и разуму революционеров" и, перекувыркивая одно за другим крепостнические предложения, добились сносного заключения. А предлагали нам разное и сумбурное: - Арестовать сейчас же особистов и трибунальцев. - Начальников особого и трибунал - на суд в крепость. - Прервать наше заседанье, идти отсюда всем и обыскать оба учрежденья, а найденное оружие переправить в крепость... И вот все в этом роде: раз от разу не легче. Постановление по сему пункту гласило: Поручить избранной комиссии по выяснению оружия, добавив в эту комиссию товарищей Вилецкого и Беледкова, - все выяснить путем ознакомления с делами Ревтрибунала и сообщить фамилии всех лиц, позорящих Советскую власть. Для такого жуткого вопроса это решение - чистый клад. Мы уже бодрей, уверенней проскакивали к следующему, девятому: Немедленно приступить к организации на местах в Семиречье выборной Советской власти на основах конституции... В чем же тут соль вопроса? Уж, конечно, не в том, чтобы - "по конституции"... Словечко это пристегнуто для шику советского, а с другой стороны, как ширма; попробуй-ка, дескать, придраться к нам, когда тут все строится что ни на есть по самой лучшей "конституции"? А существо дела такое. Боевая страда заставляла все время держать Семиречье на положении военного лагеря. Повсюду были назначенные ревкомы, а не выборные советы, как и повсюду это было у нас в прифронтовых местах или в местах под угрозой. По ликвидации фронта - естественное дело - организация советской выборной власти была для нас первоочередным делом. И уж недалек был срок, когда все это осуществилось бы естественным порядком и действительно по конституции. Но перед выборами надо же было провести подготовительную работу. Надо нам было отсеять кулацкую спекулянтскую часть крестьянства, казачества, киргизского населения. Это ведь целое огромное дело, особенно для глухого Семиречья. А тут хотели наспех, сплеча, сгоряча, не дав нам произвести деление, построить эту выборную власть "по конституции". Можно себе представить, что получилась бы за власть, кого бы туда насажали, кого бы вовсе оттерли от управления! Кулачество рвалось к легальному господству. Вот почему мы и открыли жестокий бой по этому вопросу. - Нельзя сделать часами того, что требует по крайней мере недель... И потом - согласие центра? Вы же не хотите оторвать от всего мира свое Семиречье? А волостные, уездные, областной съезд намечены и без того, ваша горячка опоздала... - Народ задушили, - вопили нам в ответ крепостники. - Нету управы на вас никакой. Мужик сам собой хочет управлять, а вы насажали ему разную сволочь, - на что она ему? Раз свобода, так всем свобода, и мужику свобода, а ему вздохнуть не дают, жмут его, обдирают кому не лень, а власти настоящей все нет... Мы больше не хотим ждать и сами созовем... - Товарищи! Это же вовсе не требуется, - объясняем мы им. - Уж давно и создана и работает областная комиссия по выборам... Чего еще? Сроки близки - и нечего горячку пороть... Обломали. Решили не очень складно: Ввиду того что волостные съезды собираются через две-три недели, а уездные и областной за ними, внести вопрос (там) на обсуждение об установлении выборной власти, для чего съездом возбудить ходатайство перед Турциком. Одиннадцатый: Уничтожить расстрелы. Коротко и ясно: вообще не расстреливать - никого и ни за что. Вой протестов и брани, слюнявых угроз и шипящих укоров, буйных, гневных проклятий ударил по нам: - Подлецы разные... Укрылись по трибуналам... расстреливать... наживаться. Мы кровь проливали... Разнести трибуналы до основанья. А мы вопрос по-своему: - Верно, что провинившегося рабочего и крестьянина надо мягче судить... Но если белогвардеец попал, если оставить его опасно, если по его вине сотни - тысячи, может быть, наших лучших погибло товарищей, а на месте сел, деревень, кишлаков остались только мертвые пожарища, - неужели и его помиловать? Прижали к стене. Крыть им было нечем. Вынесли постановление: Предложить Ревтрибуналу, Особотделу и ЧК с особым вниманием относиться к рабочим и крестьянам при вынесении приговоров, беспощадно расправляясь с контрреволюционерами. И, наконец, последний, двенадцатый: Принять самые решительные меры по оказанию помощи Лепсинскому уезду и беженцам, а также отозвать агентов Особого отдела из уезда, где они ведут себя непристойно. Тут уж получилась вовсе чепуха: они о помощи леисинцам как-то ничего не говорили, а все внимание свое и наше сосредоточили на том, что вот-де по голодным уездам агенты особотдела хулиганствуют, насилуют, грабят, издеваются. - Дайте хоть один факт, - просили мы, - и по приговору, у вас же на глазах, чтобы видели все, мы расстреляем сами подлеца... Но фактов не нашлось ни одного, а был лишь бессмысленный крик на иные темы: - Казаки били - страдали мы! Казаков побили - опять страдай!.. Да где же правда после этого? Что наши семьи - гады поганые? Жрать они, по-вашему, не хотят, что ли? Сами тут пайки да то, да се, а голодным семьям - на-ко в рот... - Нет, это неверно, это неверно, товарищи, - доказывали мы, - по голодным уездам уж давно работает наша специальная комиссия... - Кляп с ней - с комиссией вашей... - Нет, вы подождите... - А что ждать? А что толку в ней? - Толку? Есть толк: мы уж туда немало переправили хлеба, это вы только не знаете или не хотите знать... А потом дорога - разве вам неизвестно, что это за дьявольская дорога, песок горячий, безводица... а кормиться чем? Ведь одних лошадей что мы на этом деле поморили: не держится лошадь - падает... Мобилизовали верблюдов - на них теперь возят, да разве и этого вы не знаете? Нет, товарищи, надо ж отчет себе отдавать, за что порицаете... Сразу тут все равно не сделать... - А нам сразу надо! - налетали они. - Сейчас же немедленно подать туда хлеб, вот что, а то разнесем все ваши отделы снабжения, сами возьмем... Против этого нечем было козырять, доводы не помогали, пришлось соглашаться на пустое, никчемное решение: Предложить Обвоенревкому и отделу Социального обеспечения немедленно снабдить хлебом разоренные Копальский и Лепсинский уезды, обеспечив также и беженцев, прибывших в город из этих уездов... Обеспечить немедленно! Легко сказать, а мы уж давно, неделями, все силы напрягаем на эту работу, да и то не смогли обеспечить... А тут: немедленно! Ну, пусть. Это дело работы подлинной и серьезной нисколько не изменит. Кончились все двенадцать вопросов. - Теперь, товарищи, передайте крепости, что по всем вопросам с вами мы договорились, что протестовать собственно дальше против кого же и в чем? Надо кончать, кончать надо эту всю заваруху. Спешно очистить крепость, разойтись по казармам, начать дружную совместную работу на основе того, что мы приняли теперь... Распишитесь под протоколом. - А вы еще дайте обещанье, что все будет выполнено, - вставил Невротов. - Не то наговорите, а там - ищи. Подпишите-ка здесь под протоколом. Его шумно поддержали приятели. Через минуту он диктовал, мы писали: "Военный совет 3-й дивизии обязуется революционным честным словом провести все в жизнь". И ниже подписи: наши и крепостников. Мы искренно, охотно подписывались. И без лукавства: что было полезного в этих решениях трудовому Семиречью - мы все готовы были осуществить, во всем готовы были участвовать. Что для нас это "честное слово"? Уж, конечно, не слепое ему служенье. Только целесообразность - и больше ничего. Если очевидно станет, что от исполнения его один вред, разруха, погибель, - неужели станем держаться за него, как за фетиш? Заседанье окончено. Расходимся. Но уж, конечно, мы не верили, что на этом всему конец. Эти делегаты и эти разговоры-решенья - одно, а крепость вся в целом - совсем другое. И вряд ли станет слушать она серьезно этих своих делегатов. Да и делегаты какие: второстепенные. Тут же не было ни одного из настоящих вожаков. Разошлись так же, как и сходились сюда, - в глубокой тревоге. Пока сидели мы в штабе Киргизской бригады и совещались с мятежниками, Мамелюк бился на "широком собрании" в Доме свободы, тщетно убеждая и доказывая присутствующим необходимость идти с нами рука об руку: семиреченские "партийцы" и иная публика предпочитали обратное. Шегабутдинов целый день сидел в крепости под арестом. В боеревкоме у кого-то явилась мысль использовать его и "взять в работу". Привели. - Хочешь с нами работать? - Работать можно, если вы не против Советской власти... - Какое против, - мы сами и есть Советская власть... Шегабутдинов остался в боеревкоме. Улучив минуту, шепнул он Агидуллину, чтобы тот сбегал к нам и доложил, как и для чего вступил Шегабутдинов в боеревком: - Объединить вокруг себя мусульман-красноармейцев. Бороться с возможными эксцессами. Доносить нам вовремя обо всем и предупреждать об опасностях. Мы ему через Агидуллина же отослали свое согласие на такую работу. В боеревкоме выбрали Шегабутдинова товарищем председателя. На этом посту он мог бы сделать для нас очень многое, но он был плохим политиком и не знал граней, за которые переступать опасно. Он, безусловно, с чистым сердцем и в нашу пользу вступил в боеревком, но уже сразу ахнул непростительную глупость: дал свою подпись под приказом крепости ј 1. Его имя под таким при

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору