Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Шарль де Костер. Легенда об Уленшпигеле -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  -
слепцы. А члены братства "Толстая Морда" и их супруги, сидя вместе с Уленшпигелем, толковали о том, что для слепых это пирушка невидимая и что бедняги теряют половину удовольствия. Как скоро трактирщик и четыре повара принесли яичницу, процветшую петрушкой и настурцией, слепцы набросились на нее и стали хватать руками, но трактирщик, хоть и не без труда, разделил ее поровну и разложил по тарелкам. Лучницы невольно расчувствовались, видя, как изголодавшиеся слепцы, причмокивая от удовольствия, глотают колбаски, точно устрицы. Dobbelpeterman низвергался к ним в желудки, будто водопад с высокой горы. Подчистив тарелки, они тотчас же потребовали koekebakk'ов, ортоланов и еще какого-нибудь жаркого. Вместо этого трактирщик принес им огромное блюдо с отменной подливой, в коей плавали бычьи, телячьи и бараньи кости. По тарелкам он их уже не раскладывал. Обмакнув куски хлеба в подливку, а затем погрузив в нее руки по локоть, слепцы извлекали оттуда обглоданные телячьи и бараньи ребра да лопатки, даже бычьи челюсти, но ничего больше, по каковой причине каждому пришло в голову, что все мясо захватил сосед, и они принялись изо всех сил лупить друг друга костями по лицу. Члены братства "Толстая Морда", от души посмеявшись, в конце концов сжалились над слепцами и переложили часть своей снеди к ним на блюдо, и теперь уже слепцы, нашаривая себе оружие в виде кости, натыкались кто на дрозда, кто на цыпленка, кто на жаворонка, а кто и на двух сразу, меж тем как жалостливые бабочки запрокидывали им головы и, не жалея, лили в глотки брюссельское вино, слепцы же, стараясь нащупать, откуда льются потоки амброзии, хватали бабочек за юбки и тащили к себе. Но юбки мгновенно выскальзывали у них из рук. Итак, слепцы хохотали, жрали, хлестали, распевали. Иные, почуяв женщин, в порыве страсти бегали как сумасшедшие по комнате, но плутовки увертывались и, прячась за "толстомордых братьев", кричали: "Поцелуй меня!" Слепцы целовали, да только не женское личико, а какого-нибудь бородача, и при этом неукоснительно получали тычка. "Толстомордые братья" тоже затянули песню. И развеселившиеся бабочки, глядя на их веселье, улыбались довольной и умиленной улыбкой. Хозяин, решив, что слепцам пора кончать гульбу, сказал: - Поели, попили, а теперь с вас семь флоринов. Слепцы всполошились: каждый клялся, что деньги не у него, и кивал на соседа. Тут снова возгорелась между ними битва, один норовил тюкнуть другого кулаком, каблуком, башкой, но они все промазывали, так как "толстомордые братья", видя, что дело скверно, стали их разнимать. Удары сыпались - впустую, за исключением одного, который, как на грех, пришелся по лицу хозяину, - тот, рассвирепев, учинил слепцам повальный обыск, но не обнаружил ничего, кроме старого нарамника, семи ливров, трех брючных пуговиц да четок. Тогда хозяин решил загнать их всех в свиной хлев и держать там на хлебе и воде, пока они с ним не расплатятся. - Хочешь, я за них поручусь? - обратился к нему Уленшпигель. - Хочу, - отвечал хозяин, - но только если кто-нибудь поручится за тебя. Вызвались "толстомордые", но Уленшпигель это отклонил. - За меня поручится священник, - сказал он, - я сейчас пойду к нему. Памятуя о заупокойных службах, он пришел к местному священнику и сказал, что хозяин "Охотничьего Рога", будучи одержим бесом, толкует лишь о свиньях да о слепых: то свиньи у него пожрали слепцов, то слепцы пожрали свиней, и все это ему, дескать, мерещится в богомерзком образе всевозможных жарких и фрикасе. Во время этих припадков хозяин будто бы все у себя переколотил. Того ради Уленшпигель молит-де его преподобие спасти несчастного от злого демона. Священник пообещал прийти, но только не сейчас: дело в том, что он подсчитывал доходы причта и при этом старался отхватить львиную долю. Видя, что священнику сейчас не до того, Уленшпигель объявил, что придет к нему с трактирщицей, - пусть, мол, он с ней поговорит. - Приходите, - сказал священник. Уленшпигель вернулся к трактирщику и сказал: - Я только что был у священника - он согласен поручиться за слепых. Покараульте их пока, а хозяйка пусть пойдет со мной к священнику - он ей подтвердит. - Сходи, жена, - сказал хозяин. Хозяйка пошла с Уленшпигелем к священнику, а тот все еще высчитывал, как бы это ему побольше выгадать. Когда они вошли к нему, он сердито замахал на них руками, чтобы они удалились, и сказал трактирщице: - Не беспокойся, дня через два я помогу твоему мужу. По дороге в "Охотничий Рог" Уленшпигель сказал себе: "Он уплатит семь флоринов, и это будет моя первая заупокойная служба". И он и слепые поспешили покинуть трактир. 36 На другой день Уленшпигель пристал к толпе богомольцев, двигавшейся по большой дороге, и узнал от них, что в Альземберге нынче богомолье. Нищие старухи шли босиком, задом наперед - они подрядились за флорин искупить грехи каких-то знатных дам. По краям дороги под звуки скрипиц, альтов и волынок паломники обжирались мясом и натягивались bruinbier'ом. Аппетитный запах рагу благовонным дымом возносился к небу. Другие богомольцы, разутые, раздетые, шли тоже задом наперед, за что получали от церкви шесть солей. Какой-то лысый коротышка с вытаращенными глазами и свирепым выражением лица прыгал за ними тоже задом наперед и все твердил молитвы. Намереваясь вызнать, что это ему вздумалось подражать ракам, Уленшпигель стал перед ним и, ухмыляясь, запрыгал точь-в-точь как он. И вся эта пляска шла под звуки скрипиц, дудок, альтов и волынок, под стенания и бормотание паломников. - Эй, голова как коленка, чего это ты так бегаешь? Чтобы вернее упасть? - спросил Уленшпигель. Человечишка ничего не ответил и продолжал бормотать молитвы. - Наверно, хочешь узнать, сколько деревьев по краям дороги, - высказал предположение Уленшпигель. - А может, ты и листья считаешь! Человечишка, читавший в это время "Верую", сделал знак Уленшпигелю, чтобы тот замолчал. - А может, - не унимался Уленшпигель, все так же прыгая перед его носом и передразнивая его, - ты спятил и оттого ходишь не по-людски? Впрочем, кто добивается от дурака разумного ответа, тот сам дурак. Верно я говорю, облезлый господин? Человечишка по-прежнему ничего ему не отвечал, а Уленшпигель продолжал прыгать и так при атом топотал, что дорога под ним гудела, как пустой ящик. - Вы что, милостивый государь, немой? - спросил Уленшпигель. - Богородице, дево, радуйся... - бубнил человечек, - благословен плод чрева твоего... - А может, ты еще и глухой? - спросил Уленшпигель. - Сейчас проверим. Говорят, будто глухие не слышат ни похвалы, ни брани. Посмотрим, из чего у тебя сделаны барабанные перепонки - из кожи или из железа. Ты воображаешь, огрызок, пирог ни с чем, что ты похож на человека? Ты тогда станешь похож на человека, когда людей будут делать из тряпья. Ну где можно увидеть такую желтую харю, такую лысую башку? Только на виселице. Ты, уж верно, когда-нибудь висел? Уленшпигель все плясал, а человечишка, придя в раж, отчаянно прыгал задом наперед, с плохо сдерживаемой яростью бормоча молитвы. - А может, - продолжал Уленшпигель, - ты не понимаешь книжного фламандского языка? Ну так я заговорю с тобой на языке простонародья: коли ты не обжора, то пьяница, а коли не пьяница, то водохлеб, а коли не водохлеб, то у тебя лютый запор, а коли не запор, то понос, а коли нет у тебя поноса, то ты потаскун, а коли не потаскун, то каплун, а коли есть на свете умеренность, то она обитает где угодно, только не в бочке твоего пуза, и коли на тысячу миллионов человек, живущих на земле, приходится один рогоносец - это, верно, ты. Но тут Уленшпигель грохнулся задом об землю и задрал ноги кверху, ибо человечишка так двинул его по носу, что у него искры из глаз посыпались. Толщина не помешала человечишке в ту же минуту навалиться на Уленшпигеля и начать охаживать его. Под градом ударов, сыпавшихся на его тощее тело, Уленшпигель невольно выпустил из рук посох. - Ты у меня забудешь, как морочить голову порядочным людям, идущим на богомолье, - приговаривал человечишка. - Я, было бы тебе известно, иду по обычаю в Альземберг помолиться божьей матери о том, чтобы моя жена скинула младенца, зачатого в мое отсутствие. Дабы испросить столь великую милость, надобно с двадцатого шага от своего дома и до нижней ступеньки церковной лестницы плясать молча, задом наперед. А теперь вот начинай все сначала! Уленшпигель за это время успел поднять посох. - А я тебя сейчас отучу, негодяй, обращаться к царице небесной с просьбой убить младенца во чреве матери! - воскликнул Уленшпигель и так отдубасил злого рогача, что тот замертво свалился на землю. А к небу по-прежнему возносились стенания богомольцев, звуки дудок, альтов, скрипиц и волынок и, подобно чистому фимиаму, запах жареного. 37 Клаас, Сооткин и Неле сидели у камелька и говорили о странствующем страннике. - Девочка! - молвила Сооткин. - Неужто чары твоей юности не могли удержать его? - Увы, не могли! - отвечала Неле. - Это потому, что какие-то другие чары принуждают его вечно шататься - ведь он сидит на месте, только когда трескает, - заметил Клаас. - Бессердечный урод! - со вздохом проговорила Неле. - Бессердечный, - это правда, но не урод, - возразила Сооткин. - Если у моего сына Уленшпигеля не греческий и не римский профиль, то это еще полбеды. Зато у него фламандские быстрые ноги, острые карие глаза, как у франка из Брюгге, а нос и рот точно делали две лисы, до тонкости изучившие хитрое искусство ваяния. - А кто сотворил его ленивые руки и ноги, прыткие, когда его манят забавы? - спросил Клаас. - Его еще очень юное сердце, - отвечала Сооткин. 38 Катлина вылечила целебными травами по просьбе Спейлмана его быка, трех баранов и свинью, но вылечить корову Яна Белуна ей не удалось. Тогда он обвинил ее в колдовстве. Он утверждал, что она испортила корову; когда она давала ей травы, то, дескать, гладила ее и говорила с ней на каком-то, очевидно, бесовском языке, ибо истинному христианину не должно разговаривать с животными. Вышеназванный Ян Белун к этому присовокупил, что у его соседа Спейлмана она вылечила быка, баранов и свинью, а что его корову она отравила, разумеется, по наущению Спейлмана, который позавидовал, что его, Белуна, земля возделана лучше, нежели у него, и лучше родит. На основании показаний Питера Мелемейстера, человека во всех отношениях достойного, и самого Яна Белуна, засвидетельствовавших, что весь Дамме почитает Катлину за колдунью и что, вне всякого сомнения, это она отравила корову, Катлина была взята под стражу, и ее ведено было пытать до тех пор, пока она не сознается в своих преступлениях и злодеяниях. Допрашивал ее старшина, который всегда был раздражен, оттого что целый день пил водку. По его приказу Катлина предстала перед ним и перед членами Vierschare [судебная коллегия (флам. букв.: Четыре скамьи), собиравшаяся по старинному обычаю под большим деревом] и была подвергнута первой пытке. Палач раздел ее донага, сбрил все волосы на ее теле и всю осмотрел - нет ли где какого колдовства. Ничего не обнаружив, он привязал ее веревками к скамье. - Мне стыдно лежать голой перед мужчинами, - сказала Катлина. - Пресвятая богородица, пошли мне смерть! Палач прикрыл ей мокрой простыней грудь, живот и ноги, а затем, подняв скамейку, стал вливать в горло Катлине горячую воду - и влил так много, что она вся словно разбухла. Потом опустил скамью. Старшина спросил, признает ли Катлина себя виновной. Она знаком ответила, что нет. Палач влил в нее еще горячей воды, но Катлина все извергла. Тогда по совету лекаря ее развязали. Она ничего не могла сказать - она только била себя по груди, давая понять, что горячая вода обожгла ее. Когда же старшина нашел, что она оправилась после первой пытки, он снова обратился к ней: - Сознайся, что ты колдунья и что ты испортила корову. - Нипочем не сознаюсь, - объявила Катлина. - Я люблю животных, люблю всем своим слабым сердцем, я скорей себе наврежу, только не им, беззащитным. Я лечила корову целебными травами - от них никакого вреда быть не может. Но старшина стоял на своем: - Ты дала корове отравы, иначе бы она не пала. - Господин старшина, - возразила Катлина, - я сейчас вся в вашей власти, и все же смею вас уверить: костоправы и лекари что человеку, что скотине не всегда помогают. Клянусь вам Христом-богом, распятым на кресте за наши грехи, что я этой корове зла не желала - я хотела ее вылечить целебными травами. Старшина рассвирепел: - Вот чертова баба! Ну да она у меня сейчас перестанет запираться! Начать вторую пытку! С последним словом он опрокинул большущий стакан водки. Палач посадил Катлину на крышку дубового Гроба, стоявшего на козлах. Крышка, сделанная в виде кровли, оканчивалась острым щипцом. Дело было в ноябре - печка топилась вовсю. Катлину, сидевшую на режущем деревянном щипце, как на лезвии ножа, обули в совсем новенькие тесные сапоги и пододвинули к огню. Как скоро острый деревянный щипец гроба впился в ее тело, как скоро и без того тесные сапоги от жары еще сузились, Катлина крикнула: - Ой, больно, мочи нет! Дайте мне яду! - Еще ближе к огню, - распорядился старшина и приступил к допросу: - Как часто садилась ты на помело и летала на шабаш? Как часто гноила хлеб на корню, плоды на деревьях, как часто губила младенцев во чреве матери? Как часто превращала родных братьев в заклятых врагов, а родных сестер - в злобных соперниц? Катлина хотела ответить, но не могла, - она только шевельнула руками. - Вот мы сейчас растопим ее ведьмовский жир, так небось заговорит, - произнес старшина. - Пододвиньте ее еще ближе к огню. Катлина кричала. - Попроси сатану - пусть он тебя охладит, - сказал старшина. Она сделала такое движение, будто хотела сбросить дымившиеся сапоги. - Попроси сатану - пусть он тебя разует, - сказал старшина. Пробило десять часов - в это время изверг обыкновенно завтракал. Он ушел вместе с палачом и писцом; в застенке у огня осталась одна Катлина. В одиннадцать часов они вернулись и увидели, что Катлина словно одеревенела. - Должно быть, умерла, - сказал писец. Старшина велел палачу спустить ее с гроба и разуть. Разуть он не смог - пришлось разрезать сапоги. Ноги у Катлины были красные и все в крови. Старшина молча смотрел на нее - он вспоминал в это время свой завтрак. Вскоре Катлина, однако, очнулась, но тут же упала и, несмотря на отчаянные усилия, так и не смогла подняться. - Ты меня прежде сватал, - сказала она старшине, - ну, а теперь не получишь. Четырежды три - число священное, тринадцать - это суженый. Старшина хотел что-то сказать, но она продолжала: - Нишкни! У него слух тоньше, чем у архангела, который считает на небе стук сердца у праведников. Почему ты пришел так поздно? Четырежды три - число священное, оно убивает всех, кто меня хотел. - Она прелюбодействует с дьяволом, - сказал старшина. - Она сошла с ума под пыткой, - сказал писец. Катлину увели в тюрьму. Через три дня суд старшин приговорил ее к наказанию огнем. Палач и его подручные привели ее на Большой рынок и возвели на помост. Профос, глашатай и судьи были уже на своих местах. Трижды протрубила труба глашатая, после чего он повернулся лицом к народу и сказал: - Суд города Дамме сжалился над женщиной Катлиной и не стал судить ее по всей строгости закона, однако в удостоверение того, что она ведьма, волосы ее будут сожжены; кроме того, она уплатит двадцать золотых каролю штрафа и немедленно покинет пределы Дамме сроком на три года; буде же она решение суда нарушит, ее приговорят к отсечению руки. Народ рукоплескал этому жестокому снисхождению. Палач привязал Катлину к столбу и, положив пучок пакли на ее бритую голову, поджег. Пакля горела долго, а Катлина плакала и кричала. Наконец ее развязали и вывезли за пределы Дамме в тележке, ибо ноги ее были обожжены. 39 Отцы города Хертогенбос, что в Брабанте, предложили Уленшпигелю пойти к ним в шуты, но он от этой чести отказался. - Странствующему страннику надлежит шутовать не где-нибудь на одном месте, а по трактирам и по дорогам, - сказал он. Между тем Филипп, который был также королем Английским, вздумал посетить будущее свое наследие - Фландрию, Брабант, Геннегау, Голландию и Зеландию. Ему шел двадцать девятый год. В сероватых его глазах таились безысходная тоска, злобное коварство и свирепая решимость. Неживое было у него лицо, словно деревянная была у него голова, покрытая рыжими волосами, деревянными казались его тощее тело и тонкие ноги. Медлительна была его речь и невнятна, словно рот у него был набит шерстью. В промежутках между турнирами, потешными боями и празднествами он обозревал веселое герцогство Брабантское, богатое графство Фландрское и прочие свои владения. Всюду он клялся не посягать на их вольности. Но когда он в Брюсселе клялся на Евангелии соблюдать Золотую буллу (*23) Брабанта, рука его судорожно сжалась и он принужден был убрать ее со священной книги. Ко дню его прибытия в Антверпен там было сооружено двадцать три триумфальные арки. На эти арки, на костюмы для тысячи восьмисот семидесяти девяти купцов, которых одели в алый бархат, на пышные ливреи для четырехсот шестнадцати лакеев, а также на блестящее шелковое одеяние для четырех тысяч горожан Антверпен израсходовал двести восемьдесят семь тысяч флоринов. Риторы почти всех нидерландских городов блистали здесь своим красноречием. Здесь можно было видеть со свитой шутов и шутих Принца любви, из Турне, верхом на свинье по имени Астарта; Короля дураков, из Лилля, шествовавшего со своей лошадью, держа ее за хвост; Принца утех, из Валансьенна, который ради собственного удовольствия считал, сколько раз пукнет его осел; Аббата веселий, из Арраса, который потягивал брюссельское вино из бутылки, имевшей вид служебника, и это было для него развеселое чтение; Аббата неги, из Атау, который не очень-то нежил свое тело, ибо на нем была лишь рваная простыня да стоптанные сапоги, но зато нежил свою утробу, до отказа набивая ее колбасой; Предводителя шалых - юношу, который ехал верхом на пугливой козе и которого толпа угощала тумаками, и, наконец, Аббата серебряного блюда, из Кенуа, который делал вид, что хочет усесться на блюде, привязанном к спине его лошади, и все приговаривал: "Нет такого крупного скота, который бы не изжарился на огне". Но, несмотря на все эти невинные дурачества, король был печален и угрюм. В тот же вечер маркграф Антверпенский, бургомистры, военачальники и священнослужители собрались на совещание, дабы придумать такую забаву, которая развеселила бы короля Филиппа. - Вы не слыхали о Пьеркине Якобсене, шуте города Хертогенбоса, который славится как изрядный затейник? - спросил маркграф. - Слыхали, - подтвердили все. - Ну так пошлем за ним, - сказал маркграф, - пусть-ка он выкинет какое-нибудь колено, а то ведь у нашего шута ноги точно свинцовые. - Пошлем, - согласились все. Когда гонец из Антверпена прибыл в Хертогенбос, ему сообщили, что шут Пьеркин лопнул от смеха, но что здесь находится шут инозем

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору